News

Mészöly Miklós: Миклош Месей - Высокая школа (Magasiskola in Russian)

Portre of Mészöly Miklós

Back to the translator

Magasiskola (Hungarian)

Furcsán összemosódnak ezek az első benyomások, nincs egymásutánjuk. Pedig pontos napirend szabályoz mindent, hajnaltól szürkületig, aztán másnap ugyanúgy. A reggeli etetés a leghangosabb, az akácos visszhangzik a rikácsolástól. Sorba hordjuk ki a bárdolórönkhöz az eleséget; csak a nagyobb tollakat kell leszaggatni, a jó emésztéshez szükséges a gyengébb pihetoll. A fejek, lábak kupacba gyűlnek – halomnyi totemjelvény. Tulajdonképpen meg is mozdulhatnának, de már nem akarnak. A gémet a hátán kell felmetszeni, a varjút és galambot begytől hasaljig; így mindjárt a legtáplálóbb falatokra kap rá a sólyom. Egy bőrkápás, fiatal kerecsent Lilik külön etetett; láthatólag idegesebb volt a többinél.
– Beteg? – kérdeztem.
– Dehogy, csak nyugtalan még, pár napja fogtam csapdával. Ilyenkor hetekig ügyelni kell, hogy le ne fogyjon. Ahányszor kér, annyiszor kap – s egy frissen ölt pockot lökött eléje. – Kap persze mást is – mondta –, de most ez a fontos. Amit vadon megszokott, attól meg is nyugszik… – S karjára ültette a madarat. – Nézze, micsoda lábak! Hát nem vétek pockot fogni ilyennel? Majd ha a libát vájja, az igen… arra szeretném betanítani.
Lilik előlegezte a bizalmat a kerecsennek, és a nemes Diljahán névre keresztelte. Persze, olyan vadász sose lesz, mint a hajdani Dianna – de hát az vándorsólyom volt, falco peregrinus, s micsoda példány! Lilik csak szenvedéllyel tudott beszélni róla. Egyébként kivesző fajta nálunk, mindössze három volt a telepen. A mindennapos munkára inkább kerecseneket használtak; ezek szaporák, nem olyan érzékenyek, s amit megtanulnak egyszer, bigottul bevésik a fejükbe – de ez a hibájuk is. Lilik azt szereti, ha a madár nemcsak gépként engedelmeskedik, hanem rögtönözni is képes, ha kell – a parancs szellemében; és ezt nem tudják a kerecsenek. Jó sorkatonák, de… („Beranek kedvencei” – Lilik így fogalmazta meg).
Félóra múlva ismét csendes a szállás, a Diljahánok, Tamarák jóllakottan pislognak, szárnyukat lazán szétvetik. Az akácost hamvas piheréteg fedi, a szél alája fúj, odébb teríti le; mint a pattogzó zománc, olyan törékeny ez az álmos csillogás a füvön. A pihék közt egy apró sólymocska lépked, csak mikor elénk ér, akkor látom, hogy több méter hosszú zsineget húz maga után. Volt ebben a madárban valami játékos és kedves, Lilik is másképp nyúlt hozzá, mint a többihez. Kis káráló hívóhanggal felröptette a térdére.
– Na, te Bogarász! – és egy szöcskét tartott a csőre elé; Bogarász rögtön bekapta. Csak ennek az egy kabának volt ilyen közönséges neve.
– Fura szerzet – mesélte Lilik. – Olyan erős, hogy foglyot is vághatna nyugodtan, de nem lehet megbízni benne. Ha eszébe jut, otthagyja a zsákmányt, és bogarak után kapdos. Mint egy gyerek…
Eloldotta a zsinegről a kabát, és kivitte az akácos mellé. A madár éles ívben mindjárt fölfelé tört. Gyönyörű, egyre szűkülő körökben emelkedett a magasba, szinte előre lehetett látni a pontot, ahol majd megáll – s csakugyan, mintha odatűzték volna, fent libegett pillanatokig, aztán cifra zuhanásokkal úsztatta magát, fürdött a szélben, minden látható, értelmes cél nélkül – csak úgy eljátszott önmagában; ennyi volt a tudománya.
– Ezért haragszom rá – dörmögte. – Úgy köröz fölfelé, hogy a vándorok se jobban, aztán mégse jó semmire. Pedig nem gyáva; csak ambíció nincs benne…
A madár az első kiáltásra kesztyűre szállt, s elégedetten vadászott tovább a fűben szöcskére, szitakötőre; társai, a vaskos lanariusok és karcsú peregrinusok rá se hederítettek.
Még aznap délelőtt (vagy másnap?) kint a röptetőtéren segédkeztem; tűző napsütés volt. A parti volierből egy veterán gémet cipeltem ki a rétre, az volt a soros prédaállat. Lilik már reggel belakatta cigányhallal. A hónom alatt vittem; úgy csapkodott, hogy muszáj volt felhúzni csőrére a bőrpapucsot. A papucs elgyöngítette a hangját, de mint a dobrezgés, még akkor is lüktetett a nyakában a kvakkogás, éreztem a meztelen bőrömön. Lilik először a gémet készítette elő munkára. Öt-öt evezőtollát összefűzte zsineggel, aztán kikötötte egy cövekhez, és letakarta zsákkal; míg rá nem kerül a sor, ott nyugton van legalább. Közben elmagyarázta: két kezdő kerecsent akar páros vadászatra betanítani, ez a legbiztosabb, leghumánusabb fajtája a vágatásnak. Amíg az egyik fölfelé tör, a másik zuhanva bukik le, így egymást váltva csapnak a prédára – a harc rövid, a zsákmány hamar kifárad. De ehhez nagy összeszokottság kell, két test, de egy tudat és szándék – ez pedig nem megy magától.
Lilik gémszárnyból készített bábuval kezdte a gyakorlatozást. Két oldalára friss gémhúst erősített, aztán elröptette a kerecseneket. Előbb csak alacsonyan köröztek, szemüket szúrósan ránk szegezve, árnyékuk fantomként követte őket a füvön – majd mikor látták, hogy a gazdájuk nem mozdul, türelmetlen rikácsolással felsuhantak a magasba, száz-százhúsz méternyire. Lilik erre várt. Bal kezére felhúzta a tollbábut, és rikkogva meglóbálta a feje fölött. A sólymok azonnal szétváltak odafent. Más-más oldalról, de hajszálra egyforma ívben zuhantak rá a bábura, és vadul tépni kezdték a húst, mindegyik a maga adagját. Lilik ravaszsága csupa ilyen apró fogásból állt: a vadösztön azt diktálná, hogy egymásnak essenek a koncon, ő viszont azt diktálja, hogy mindent megosszanak. És ha már ez megy, mért ne üldöznék a zsákmányt is közösen?
– Bezzeg egy hete még, akkor volt marakodás! De most már? Mint a jó testvérek. És még csak nem is ördöngösség – hiszen látja: etesd őket együtt, ugyanazon a dögön… Ezt is Thaymurtól tanultuk.
A két madár kevesellte a húst, dühösen csapkodtak, tetszett nekik az ingyen lakoma. De az igazi gyakorlat még hátravolt. Lilik újra elröptette őket, és előszedte a gémet a zsák alól. A papucsot rajta hagyta, sőt, a nyakára is csatolt egy bőrzsákot, és most erre kötötte az újabb húsadagot. Aztán ellódította a kipróbált veteránt, hogy feldühödjön, és verdesve futkosson körbe.
Pár pillanat múlva felhallatszott a magasból a kerecsenek ideges vijjogása. Észrevették a prédát. Mint a torpedók, úgy zuhantak lefelé, és két oldalról süvítve ragadtak rá a gém nyakára, de az hirtelen felágaskodott, s egy erőteljes mozdulattal lerázta őket – a kemény bőrzsákba nem tudtak jól belekapaszkodni. A gém először felénk bukdácsolt kétségbeesetten, majd tétován újra megfordult. Aztán többet nem közeledett hozzánk. Ritmikusan felugrált, éles cikcakkokat írt le, elképesztő leleményességgel védekezett, s még azt is kipróbálta, hogy maga körül forogjon, mint egy motolla. Két elkötött szárnya suta mankóként seperte a földet, amitől végképp megdühödtek a kerecsenek, talán ettől a legjobban; s közben a felvert por mindhármójukat eltakarta. Végül a gém szédülten, imbolyogva megállt, s csak akkor csaptak rá megint, utoljára. Még percekig teperték, vonszolták egymást, aztán a gém föladta a küzdelmet, a két rátelepedő madár karmai alatt már csak megemelkedni tudott, fölállni nem. A sólymok még akkor is csapkodták a bőrzsákot, mikor már csipetnyi hús sem volt rajta, s ha Lilik rájuk nem kiált, a védtelen begyet kezdik hasítani – a kiáltásra azonban megcsendesedtek, felugrottak a gém hátára, és büszkén néztek ránk. Lilik mindkettőt megdicsérte, majd sapkát húzott rájuk. De kijárt a dicséret a veteránnak is; föltámogattuk, és leszedtük róla a papucsot meg a zsákot. Mindjárt visszahanyatlott a földre. Furcsán meggörbítve elfektette a nyakát, s közben felhúzta, leengedte az egyik lábát, ez volt az egyetlen, ami elárulta, hogy él.
– Pedig sajnálnám – mondta Lilik –, ez mindig jól megdolgoztatja őket… – s lehajolt, és visszafelé borzolta a gém hátát; egy helyen véres volt a toll. – No, ezt kibírja még – dörmögte –, még kitanítom a két kerecsent rajta.
S intett, hogy vegyem fel a madarat, és vigyem vissza a volierbe. A veterán nem mozdult a hónom alatt; az volt az érzésem, hogy nehezebb, mint mikor kihoztam – de Lilik csak mosolygott.
– Ha lemérnénk, pontosan ugyanannyi volna.


PublisherMagasiskola, p. 246-249., Kriterion Könyvkiadó, Bukarest, 1985

Миклош Месей - Высокая школа (Russian)

Эти первые впечатления странно спутаны, в них нет последовательности, не видно, что за чем. Хотя все, что происходит на ферме, с рассвета до сумерек, определяется точным, незыблемым распорядком, одним и тем же для каждого дня. Утреннее кормление – самый шумный момент, акациевая роща вся звенит от пронзительных птичьих криков. Одну за другой, мы выносим к разделочному пню предназначенных в жертву птиц; с тушек положено обдирать только крупные перья: мягкий пух нужен соколам для лучшего переваривания. Возле пня копится груда голов и лапок – словно груда тотемных символов. Кажется, они вот-вот зашевелятся – просто уже не. хотят шевелиться. Цапель следует рассекать со спины, ворон, голубей – от зоба до нижней части живота: так сокол быстрей доберется до самых питательных кусков. Одного молодого балобана в кожаном колпачке Лилик кормит отдельно; мне бросается в глаза, что сокол нервничает больше остальных.
– Больной, что ли? – спрашиваю я.
– А, просто еще не привык, беспокоится. Я его совсем недавно поймал. С такими пару недель возишься, следишь, чтобы не исхудали. Сколько раз просят есть, столько даешь, – и он подтолкнул птице свежеубитую мышь-полевку. – Конечно, я ему и другую пищу даю, – объясняет он,, – но эта сейчас важнее. Он к ней на свободе привык, она его успокаивает… – И он посадил птицу себе на руку. – Смотрите, какие лапы! Ну не грех ли такими лапами – мышей ловить? Гусей – дело другое… Хочу его на гусей натаскать.
В знак особого доверия к балобану Лилик нарек его благородным именем Дильяхан. Конечно, таким охотником, как когда-то Диана, ему все равно не быть, – но та была сапсан, Falco peregrinus, и – какой экземпляр! Лилик говорил о ней не иначе как с сияющими глазами. А вообще это у нас исчезающий вид на ферме таких всего три особи. Для повседневной работы больше используют балобанов: птицы эти быстры, не слишком капризны и, если что-то усвоят, следуют тому слепо. Правда, в этом же их слабая сторона. Лклик любит, чтобы птица не механически выполняла задачу, но, если нужно, могла бы импровизировать – конечно, не отступая от полученного задания. Балобаны на это редко способны. Хорошие рядовые, но... ("Любимцы Беранека", – усмехнувшись, добавил Лилик.)
Проходит полчаса – и роща опять затихает; Дильяханы, Тамары, сыто моргая, слегка свесив крылья, сидят на ветках. Земля в акациевой роще прикрыта слоем пепельно-серого пуха; ветер поднимает его, относит немного и вновь расстилает между деревьев; этот сонный блеск на траве хрупок, словно потрескавшаяся эмаль. Сквозь пух шествует, маленький сокол; лишь когда он подходит к нам, я обнаруживаю, что за ним волочится длинная бечевка. Есть в этой птице что-то милое и забавное; Лилик тоже смотрит на него чуть по-иному, не так, как на остальных. Подозвав его тихим клекотом, он заставляет сокола взлететь себе на колено.
– Ну, ты, Жукоед! – И он поднес к его клюву кузнечика, которого Жукоед немедленно проглотил. На ферме у Лилика только этот чеглок носил такое заурядное имя.
– Странное создание, – рассказывал Лилик. – Сила – огромная, запросто может перепела одолеть, но положиться на него нельзя. Придет что-нибудь в голову – и он тут же бросит птицу и за мухами станет охотиться. Чистое дитя…
Он снял бечевку с ноги чеглока и вынес его на опушку. Тот по крутой дуге сразу взмыл вверх. Красивыми, сужающимися кругами он поднимался в небо, – можно было заранее угадать точку, где он остановится. И в самом деле, он замер там, словно пришпиленный, несколько мгновений повисел недвижно, потом изощренными нырками стал опускаться, купаясь в ветре, без всякой видимой и разумной цели – будто просто играл, наслаждаясь искусством полета; это было все, что он умел.
– Вот за что я на него сердит, – ворчал Лилик. – Летает, как бог, не уступит сапсанам, а толку – ну никакого. И ведь не трус: самолюбия только в нем нет.
По первому же зову чеглок послушно сел на перчатку – а потом, довольный собой, снова принялся охотиться в траве на кузнечиков и стрекоз; другие соколы: массивные кречеты, стройные сапсаны – не обращали на него никакого внимания.
В первой половине того же (или следующего?) дня я ассистировал Лилику на учебном лугу; солнце палило вовсю. Лилик велел мне принести из прибрежной вольеры старую заслуженную цаплю – на сей раз была ее очередь служить учебным пособием. Еще утром Лилик досыта накормил ее линем. Я тащил ее под мышкой; она так отчаянно сопротивлялась, что пришлось надеть на клюв ей кожаный чехол. После этого крик ее стал слабее, но я все равно ощущал, как он бьется у нее в горле. Первым делом Лилик подготовил цаплю. Связав шнурком по пять маховых перьев на каждом крыле, он привязал птицу к колу и накрыл мешком – чтобы не мешала, пока до нее не дойдет очередь. Занимаясь с цаплей, он объяснял: он хочет обучить работать в паре двух молодых – соколов это самый надежный и самый гyманный вид охоты. Когда один устремляется вверх, второй камнем падает вниз: добычу они атакуют по очереди – борьба будет недолгой, жертва выдохнется очень скоро. Но для этого требуется большая слаженность, чтобы обе птицы действовали как одна; само собой это не получится.
Тренировку Лилик начал с чучелом, сделанным из крыльев цапли. По бокам чучела он привязал свежее мясо цапли; потом выпустил балобанов. Они покружили невысоко над землей, не спуская с нас зорких взглядов; тени их призраками скользили по траве. Видя, что хозяин стоит неподвижно, они с нетерпеливым клекотом взмыли вверх на сто, сто двадцать метров. Лилик этого только и ждал. Надев чучело на руку, он, подражая крику цапли, вскинул его над головой. Соколы тут же разделились. С разных сторон, но по одной и той же кривой они спикировали на чучело и принялись яростно рвать мясо, каждый – свою порцию. Дрессировка у Лилика вся состояла из таких несложных приемов: инстинкт диктовал птицам, чтобы они боролись за добычу, бросались друг на друга, – он же добивался, чтобы они друг с другом делились. Если это достигнуто, то почему бы им и потом не преследовать жертву вместе?
– Еще неделю назад тут такая драка была! А теперь – сами видите: как добрые братья. И никакой хитрости, все очень просто: корми птиц вместе и одним и тем же… Этому я тоже у Теймура научился.
Соколы, яростно плеща крыльями, требовали еще мяса: бесплатное угощение им понравилось. Но настоящий урок был впереди. Лилик Снова послал их в небо, а сам достал цаплю из-под мешка. Чехол на клюве он оставил – и еще укрепил на шее у цапли что-то вроде кожаной сумки, в которую поместил по новой порции мяса. Потом сильно оттолкнул жертву: пусть позлится, пусть, хлопая крыльями, побегает по траве.
Через несколько мгновений сверху донесся нервный, пронзительный крик: бaлобаны заметили добычу. Словно торпеды, со свистом рассекая воздух, они устремились вниз – и с двух сторон делились в шею цапли. Но та вдруг высоко подпрыгнула и энергичным движением стряхнула обоих соколов: тем трудно было надежно держаться за твердую кожу, из которой была сшита сумка. Цапля в отчаянии кинулась было в нашу сторону, потом нерешительно повернула обратно – и к нам больше не приближалась. С невероятной находчивостью защищаясь от хищников, она подпрыгивала, делала резкие зигзаги, бросaлась то в одну, то в другую сторону, даже пробовала вертеться волчком. Связанные крылья неуклюже болтaлись, задевая землю, – от этого ли, или от чего-то другого соколы разъярились еще сильнее; пыль столбом стояла на месте схватки. Наконец цапля в изнеможении замерла, и соколы с двух сторон ринулись на нее – в последний раз. Еще несколько минут птицы топтали и волочили друг друга; наконец цапля сдалась – в когтях двух хищников, под весом их мускулистых тел она лишь дергалась судорожно, но встать не могла. Соколы клевали и рвали сумку, даже когда в ней не осталось ни крошки мяса, и, не останови их Лилик, они принялись бы за незащищенный зоб несчастной птицы. Услышав команду, они замерли и, вспрыгнув на спину цапли, гордо посмотрели на нас. Лилик похвалил обоих, потом надел им на голову колпаки. Но похвалы заслужила и цапля-ветеран: мы подняли ее, сняли чехол и сумку. Цапля тут же без сил опустилась на землю. Длинная шея ее была странно изогнута; птица подтянула, потом вытянула одну ногу – только это и выдавало, что она еще жива.
– А мне ее было бы жаль, – сказал Лилик, – работать она их заставляет в полную силу… – Он наклонился, взъерошил на спине цапли перья: в одном месте они были в крови. – Ладно, это она еще выдержит, – пробурчал он. – Еще успею выучить на ней балобанов.
И махнул мне, чтобы я отнес птицу обратно в вольеру. Цапля под мышкой у меня не шевелилась; мне казалось, она стала куда тяжелее, чем раньше, но Лилик лишь улыбнулся, когда я сказал ему об этом.
– Если взвесить, грамм в грамм столько же.



PublisherPont Publisher
Source of the quotationp. 24-30.