Cseres Tibor: Чэреш Тибор - Холодние дни (Hideg napok in Russian)

Portre of Cseres Tibor

Hideg napok (Hungarian)


A pályaudvar kívül és belül – megtelt. A rakodótér sínjein is személyvonat állt, kiürült mozdony után elnéptelenült kocsik sorakoztak. Fűtenünk kellett volna talán egy-két vonatot? – hogy csökkentsük az épület zsúfoltságát? Az csak másnap, illetve a harmadik nap reggelén jutott eszembe.
Ami az első napon csak meleg emberszag volt, most estére förtelmes emberbűz lett.
Az illemhelyek eldugultak, és hosszú sorban álltak a félredolgukra várók, az eleje mindig a kiszivárgó szennylében tocsogott. A MÁV szenéből ott is fűtöttünk, sajnos a halmozódó mocsok megfagyni nem tudott.
Gyermekek s záróizmaiknak parancsolni gyenge nők az épület hátsó falán túl ürítkeztek. Bűz nem szállt kintről, mert a fagy hültében megdermesztette az ürüléket.
A pénztárosfülkét azonban olyan szag ülte meg, mint a pokol előszobáját.
Szerencsére egy úr, aki családtagjait emelte ki a várakozók közül, éjszakai szállást kínált. Két törzstiszt között érkezett a civil úr, s mindhárman úgy beszéltek, mintha legszívesebben az egész állomás népét el akarnák szállítani, de hát csupán néhány személyért van joguk és módjuk jótállni.
A civil úr maga Dungyerszky volt, a szállodatulajdonos. Este az étteremben megtudtam, sokkal több ennél: földbirtokos – malmai, konzervgyárai Bácska-szerte. Fent a második emeleten jutott nekem egy kicsi szoba, de még olyan korán volt, le kellett mennem az étterembe, akármilyen fáradt voltam is, és hiába határoztam el, hogy falás étel nélkül ágyba hanyatlok, csak fehér paplant lássak, s hajnalig durmolok.
Az étteremben nagyon válogatott társaság ült együtt. Főként tisztek, katonák persze, de sok civil úr is. S a tónus olyan, hogy meglepően ellentéte a kinti világnak.
Üres asztal híján tétováztam egy kicsit, amint megtisztálkodva leereszkedtem szobámból. Az illatokból szimatolhattam, a konyha jól dolgozik.
Egy asztalnál hárman ültek, a pincér tanácsára engedélyt kértem a gyalogos alezredestől, hogy leülhessek. Szokatlanul udvarias kézmozdulatát a szokatlan fegyvernemnek kijáró elfogódottsággal magyaráztam. Aztán kiderült, tud, tudnak az állomás körüli dolgokról.
Az egyik civil úr orvos volt, ősz hajú, testes. Ráklevest ettek. Bizonyára konzervből készítik. Megkívántam én is.
– Én azt tanácsolom neked – fordult az alezredes a másik civil úrhoz, akinek foglalkozását nem tudtam hirtelenében kideríteni – azaz hogy nem tanácsolom neked, hogy utána járj annak az embernek. Hogy is hívják, Fischer?
A civil bólintott.
– Az mégiscsak felháborító! – s felém magyarázta, amit a másik két úr már tudott. – Egy hölgyismerősöm Pesten felbiztatott, ha unatkozom, keressem fel a húga családját. Én tegnapelőtt érkeztem, tegnap felkerestem őket. Egy kicsit kint laknak, szemben a finánclaktanyával. Üzletüket feldúlták, a férfit elvitték. Csemege- és gyarmatáru. Lövöldözött. Két gyerekkel ott sír a húg: soha konyhakésnél egyéb fegyver nem fordult elő a házban.
A rákleves kitűnő volt. Hallgatva ettünk.
– Ki tudja, hol sír a húg is azóta! – dünnyögte az ősz orvos.
– Képtelen vagyok megérteni, belpolitikailag miféle célja van ennek a három napnak! A plakáton nincsen névaláírás. Illetékes katonai parancsnok. De hát bocsánat: már polgári közigazgatás van!
A mozgékony civil úrról beszélgetés közben kiderült: orvosi gépeket szállít és rendez be a visszacsatolt területeken, s éppen most kellett Újvidékre érkeznie.
– Ma délben urak kíséretében mégis kimentem a Futaki útra, hát kérlek, mit képzelsz – tagolta egészen felém –, sem az asszony, sem a két gyerek!
Nem bírta befejezni levesét.
– Nemcsak az üzlet, a lakás is feldúlva! Ha én ezt elmondom…
– Azt tanácsolom – nyúlt át csillapítólap az alezredes –, egyelőre senkinek ne mondd el. Mi, akik itt vagyunk, valamennyien örülünk, hogy nem kell részt vennünk ebben a… El sem tudjuk képzelni ugyanis, hogy adott esetben a parancsot megtagadhatnánk.
– Igen – magyarázta az orvos –, az utolsó előtti láncszemig nincsen igazi oka senkinek, hogy megtagadja a parancsot. A felháborodás lehet olyan nagy, ahogy bizonyos polgári jogok korlátozását indokolhatná. Ha katonai közigazgatás lenne még…
Elgondolkoztató volt a beszélgetés hangja, s amint jóllaktam, engem is figyelmesen hallgattak a pályaudvar dolgáról.
Belemelegedtem, s mire észrevettem magam, már néhányan álltak körülöttünk, s érdeklődéssel, dohányozva figyelték, amit mondok.
Valaki folytatta, amikor megcsillapodtam:
– Egy főhadnagyot az ezredes úr személyesen felkoncolt, amiért vérengzésnek nevezte a megtorlást, és amiért azt mondta többek előtt, hogy az egész a német hadvezetés érdeke és egyesek onnan kapják az utasítást.
Belevörösödtem, nagyon melegem lett, mert a közömbösen elhangzott kijelentés úgy hatott, mintha az én helyzetértékelésemre válaszolna, mintha az én magam tartásomra. Felálltam.
– Ezt nekem mondtad, kérlek?
Százados volt az illető.
– Nem, nem – szabadkozott –, csak a helyzet jellemzésére.
Ismerték az urak, de csakhamar eltűnt. Talán szobájába húzódott.
Akadt megvitatni való. Szörnyű eseteket meséltek, és buta eseteket is, hogy például a kormányzó úr keresztfia is az áldozatok között volna. Ez már akkor nagy szenzáció volt. Az altengernagy fia! Városszerte ismerték az idevalósi urak a horvát származású nyugalmazott altengernagyot, a fiú apját.
– Az a főhadnagy Bánátból, talán Pancsováról kapott hírt, ott a németek széltében-hosszában beszélték már karácsony táján, hogy ideát nagy dolgok fognak bekövetkezni!
Igen, több úr hallotta az esetet, ha nem is Grassy ezredes pisztolylövésével végződött a hír.
A megtorlást mind tegnapelőttig igazságosnak tartották, úgy általában. Legalábbis indokoltnak. De így közvetlen közelről figyelvén, egyre inkább ama főhadnagy bánáti értesülése harapódzott el a fejekben.
Vele együtt az elborzadás és a magyar helytelenítés.
Valamivel éjfél előtt tiszti járőr nyitott be az utca felé alaposan elfüggönyözött, nehéz, hatalmas pokrócokkal eltakart ajtón.
Őrnagy vezette csendőr járőr. Abban a legalacsonyabb rendfokozat eszerint csak főhadnagy lehetett.
Még az alezredesnek is igazolnia kellett magát. Engem hosszan méregettek. Nem az őrnagy, ő mással foglalkozott, hanem egy százados.
Az alacsony civil úrnak, az orvosi gépek terjesztőjének – hiába nyúlt zakója belső zsebébe –, fent maradtak az esti átöltözés alkalmával iratai.
– Engedelmükkel leugrom – igyekezett megnyugtatni magát.
A százados nem engedte.
Még egy civilt találtak gyanúsnak. A héttagú járőr a két fogollyal – felsőkabátjuk nélkül – eltávozott. Többen tudták, hogy a leventeotthonba!
A járőrvezető őrnagyot is felismerte valaki. Kovarc Emilnek hívják. Állítólag reaktivált.
A testes orvos egy másik úrral nagy sietve felment elhurcolt asztaltársunk tárcájáért.
Jött a tulajdonos, Dungyerszky, izgatottan tördelte kezét:
– Roppant kellemetlen, hiszen személyesen ismerem mindkét urat. De hát hiába erősítettem, hogy szavatolok minden vendégemért!
Alezredesünk s egy másik ismerős tiszt – nagy szó! – vállalkoztak, hogy a néhány száz méteres utat éjfélkor megteszik.
Útjuk sikerrel járt.
De hajnalig sápadtan mesélték, nem sok kellett volna hozzá, hogy elkéssenek.
Valahol zárt helyen, egész ott-tartózkodásuk alatt, tompa lövéseket hallottak.


PublisherMagvető Kiadó, Budapest
Source of the quotationp. 104-108.

Чэреш Тибор - Холодние дни (Russian)


Тарпатаки
На вокзале – в помещении и вокруг него – полно народу. Повсюду, даже у грузовой платформы, стояли пассажирские составы – паровозы без машинистов и кочегаров и пустые вагоны. Почему бы не включить отопление в поездах? Ведь тогда можно было бы разгрузить станцию. Эта мысль пришла мне в голову только на следующий день, то есть утром третьего дня.
Если в первый день на вокзале было просто душно от скопления людей, то теперь, к вечеру, уже стояла невыносимая вонь.
Канализация засорилась сразу же. К туалету выстраивались длинные очереди, и передние толпились в текущей им под ноги жиже. Туалеты тоже отапливались – угля, заготовленного Управлением венгерских железных дорог, хватало, и растекающиеся нечистоты, к сожалению, не замерзали.
Дети и женщины, не способные сдерживаться, ходили по нужде к задней стене вокзала. Вонь оттуда не доходила, так как сильный мороз тут же сковывал, превращал в камень все-экскременты.
Но конторка кассира провоняла так; словно это было преддверие ада.
Хорошо, что появился какой-то господин (он разыскивал на вокзале свою семью) и предложил мне ночлег. Господина сопровождали два штабных офицера. Они разговаривали между собой так; словно собирались вызволить отсюда всех, но на самом деле имели право взять лишь несколько человек.
Штатским господином оказался сам Дуньдёрски, хозяин гостиницы.
А вечером в ресторане я узнал о нем гораздо больше: он помещик, по всей Бачке у него мельницы, консервные заводы.
Мне отвели небольшой номер на третьем этаже. Спать было еще рано, и я, несмотря на усталость, спустился в ресторан. Правда, до этого я был уверен, что, как только увижу постель, забуду про еду, тут же завалюсь до утра. В ресторане собралось весьма изысканное общество. Большинство, разумеется, офицеры, но немало и штатских. Атмосфера же была совершенно не похожа на ту, что царила на улицах.
Не видя свободного столика, я заколебался, оставаться здесь или уйти. «К чему было приводить себя в порядок и спускаться сюда!» Но из кухни доносились такие ароматы, что я понял: повара работают на совесть.
За одним столиком сидели трое, и по совету официанта я попросил у пехотного подполковника разрешения сесть на свободное место. Его необычно вежливый жест я расценил как дань необычному роду войск, к которому я принадлежал. Позже выяснилось, что он и его собеседники были осведомлены о событиях на вокзале.
Один из штатских за столиком, полный, с поседевшими волосами, оказался врачом.
Все трое ели суп из крабов; приготовленный, очевидно, из консервов. Мне тоже захотелось этого супа.
– Я вот что тебе советую, – обратился подполковник ко второму штатскому, профессию которого Мне в первые минуты определить не удалось, – точнее; не советую хлопотать за того человека. Как его там зовут – Фишер?
Штатский утвердительно кивнул и начал объяснять мне то, что двое других уже знали:
– Это просто возмутительно! Одна знакомая дама в Будапеште сказала мне, когда я уезжал сюда: «Будет скучно, заходите в дом к моей сестре». Позавчера я приехал, а вчера разыскал семью сестры моей знакомой. Квартира и магазинчик, принадлежащие этой семье, находятся на окраине, напротив казармы финансовой охраны.
Лавчонку разграбили, хозяина арестовали: А торговал он пряностями, и колониальным товаром: Говорят, открыл стрельбу. Сестра моей знакомой осталась одна с двумя детьми, плачет и говорит: никогда в доме не было никакого оружия, разве что кухонный нож.
Суп из крабов оказался превосходным. Мы ели и слушали. Потом врач с седой шевелюрой пробормотал:
– Кто знает, где плачет теперь она сама!
А штатский продолжал:
– Ума не приложу, какую важность с точки зрения внутренней политики имеют эти три дня? Плакаты и объявления, развешанные по городу, никем не подписаны. Военное командование – и без имени. Но простите, ведь уже введена гражданская администрация!
Из разговора с этим подвижным человеком выяснилось, что он занимается поставкой и монтажом медицинского оборудования в воссоединенных областях. И надо же было ему в эти дни приехать в Нови-Сад!
– И представь себе, – объяснял он теперь уже мне, – сегодня в полдень в сопровождении этих господ я все же выбрался на Футакское, шоссе. И что ты думаешь? Ни сестры моей знакомой, ни ее детей!
Супа он так и не доел.
– Не только лавчонку разорили, но и квартиру. Если я расскажу. об этом…
– Я советую тебе, – доверительно наклонился к нему подполковник, – пока этого никому не рассказывай. Мы вот, здесь сидящие, рады, что хоть нам не надо принимать участия в этом… мы не можем допустить и мысли, чтобы в данном случае кто-то осмелился отказаться от выполнения приказа.
– Да, да, – поддержал его врач. – До предпоследнего звена ни у кого нет никаких оснований игнорировать приказ. Разумеется, столь большое возмущение могло бы оправдать ограничение определенных гражданских прав. Конечно, если бы еще сохранилась военная администрация…
Тон, в котором велся разговор, заставил меня призадуматься, и я, как только покончил с ужином, тоже стал рассказывать о событиях на вокзале. Меня внимательно слушали.
Я так увлекся, что даже не заметил, как вокруг собралось несколько посетителей ресторана. Они стояли у нашего столика, курили и с интересом следили за моим рассказом.
Когда я умолк, один .из подошедших продолжил разговор:
– Одного старшего лейтенанта полковник собственноручно прикончил за то, что тот назвал возмездие резней и в присутствии посторонних заявил, что, дескать, вся эта затея – в интересах германского командования, а некоторые действуют прямо по указке немцев.
Меня бросило в жар. Я почувствовал, как краснею, ведь эти слова, сказанные как бы мимоходом, подействовали так, будто отвечали на мою оценку происходящего, относились к моим действиям, моему поведению. Я встал.
– Ты это мне адресовал? – спросил я говорившего. Им оказался капитан.
– Нет, нет, – поспешно замахал тот руками. – Я имел в виду обстановку вообще.
Мои собеседники знали капитана. Тот постоял еще немного, потом исчез. Возможно, поднялся к себе в номер.
Мы продолжали беседу. Поговорить было о чем. Рассказывали истории, ужасные и нелепые. Например, о том, что в числе жертв якобы оказался крестный сын господина регента. Тогда это известие произвело впечатление величайшей сенсации. Сын вице-адмирала! Весь город знал этого отставного моряка, хорвата по происхождению, отца юноши.
– А тот старший лейтенант получил сообщение из Баната – кажется, из Панчовы – о том, что там немцы еще в рождество каждому встречному-поперечному говорили, что здесь скоро произойдут большие события.
О случае со старшим лейтенантом было известно многим из собравшихся у нашего стола, хотя и не все версии заканчивались пистолетными выстрелами полковника Грашши.
Еще позавчера все, не вдаваясь в подробности, считали возмездие справедливым. По крайней мере оправданным. Но теперь, после того как мы столкнулись с ним воочию, известие, которое получил старший лейтенант из Баната, никак не выходило из головы.
Нами овладел ужас, а вместе с ним пришло и наше осуждение событии.
Незадолго до полуночи в дверь, ведущую на улицу и тщательно завешенную толстыми, грубыми одеялами зашел офицерский патруль.
Жандармов возглавлял майор. В таких случаях среди патрульных младшим по званию мог быть только старший лейтенант.
Даже подполковнику пришлось предъявить документы. Меня долго и внимательно проверял патрульный – не майор, он был занят другими посетителями ресторана, а капитан.
У невысокого штатского, поставщика медицинского оборудования, он тщетно рылся в карманах пиджака – документы остались в номере, в другом, не вечернем костюме.
– Разрешите, я сейчас же принесу их, – пытаясь быть спокойным, попросил он.
Капитан не разрешил.
И еще одного штатского сочли подозрительным. Патруль из семи человек с двумя задержанными, которым не дали даже надеть пальто, удалился.
Было ясно: их повели в клуб левенте.
Кто-то узнал майора, начальника патруля. Его звали Эмиль Коварц. Кажется, из резервистов.
Тучный доктор с одним штатским поспешили подняться в номер за документами нашего соседа по столу. Хрустя от волнения пальцами рук, появился хозяин гостиницы Дуньдёрски.
– Ужасно неприятно, ведь я лично знаю обоих. Но напрасно я твердил майору, что ручаюсь за моих жильцов!
Подполковник и еще один знакомый офицер – большое дело! – решили в полуночный час проделать по улицам путь в несколько сотен метров.
Попытка увенчалась успехом.
Бледные и усталые, они до рассвета, наверно, рассказывали о том, что еще бы немного, и было бы поздно.
Все то время, пока они хлопотали за задержанныx, из какого-то помещения неподалеку от них доносились глухие звуки выстрелов.



Source of the quotationРадуга, Москва, 1985, 89-92

minimap