Garaczi László: Ласло Гараци - В ТОЛПЕ ОДИНОКИХ СТРАННИКОВ (Próba in Russian)

Portre of Garaczi László

Próba (Hungarian)

Garaczi László


Gólya a porban, a láthatáron párába rajzolt fehér hegyek. Rozsdás vascölöp, beroggyant cserepek közül kimagzó dudva, izzó kavicságy a mozdulatlan napsütésben. Bedeszkázott ablakok, a kerítéskarókra lukas fenekű vödröket borítottak. Sín nélküli, korhadt talpfasor szalad mellettünk gazzal benőve. Űszkös körök a töltés mellett. Az utolsó villanyoszlop, csenevész erdő, kesze-kusza fák. Durva betonrámpa, egy ajtóból erdész néz hátra kicsavart derékkal. Letarolt erdő, csupasz törzsek, fehér Mercedes az ösvényen.

A mozdonyunk kék füstje.

Fékezünk, lassul a táj: bámészkodó kamaszok a sorompónál. Egy pillanatra megőrülök, a másik oldalon tangóharmonikázó asszonyok repülnek a levegőben.

Újból nekilódulunk, a háznak döntött létra kétszer akkora, mint a ház. Mozdulatlan tehénfej a magas fűben. A szemben dübörgő tehervagonok közötti résekben szakaszosan villan be a mocsaras erdő, a huzat beröpteti a függönyöket a nyitott ablakokon az utastér közepéig: nagy, piros lángnyelvek.

Mohával benőtt, elhagyott rámpa, középen üres táblával. Konyhakert, lelakatolt konténer, betonkarikák lógnak a póznákról. Feszülnek a huzalok a magasban. Parányi telkek, a viskó előtt két görnyedt alak, tépik a füvet a földből. Űres földút majd betonút, tó: mint egy óriási pikkely. Neonzöld Moszkvics, betonkerítés foghíjakkal. Fehér műanyagzsákok egy gyárudvaron. Ablaktalan, sárga épület, kocka alakú piramis, a tetején három visszagörbülő alumíniumcső. Zöld busz, a 17-es helyi járat. Kamionudvar, az egész ablakot betölti egy végtelen betonfal, eltűnik az ég, a föld. Autópálya, benzinkút zászlókkal, fehér csíkok a betonon. Ez már nem erdő, ez park. Közlekedési lámpa, kresztáblák, közvilágítás, reklámfelületek, építkezés. Kikanyarodik egy fehér Ford a mélygarázsból. Egy szőke fiú a járdán ülve a vonatot nézi. Biztonsági őrök egy raktár előtt. Graffitik, lakótelep, parkolóház. Nyomok a tájban.

A palotaőr fölemeli súlyban tartott puskáját, és felénk fordulva üdvözöl. Az elnök késik, az asztalok felé sodródunk. Süt a nap, esik az eső. Megjön az elnök és fölteszi a kérdést, szükség van-e egyáltalán írókra. Álldogálunk a kavicson, kisétálunk a palota elé, az őrök a nagy jövésmenésben szorgalmasan emelgetik puskájukat. Kérdés, hol húzódik az a büvös kör, amin belül érve végre kell hajtaniuk az üdvözlési rituálét? Ki-becsúsztatom a lábam, egyre gyorsabban mozgatom őket, az egyik megelégeli, rám emeli a fegyverét, aztán visszafordul és áll tovább merev vigyázzban.

Újabb beszéd, most egy fővasutas, az írók falanxa minden mondat után egy kis lépéssel közelebb nyomul az asztalhoz, mint szabadrúgásnál a sorfal. Valami olyasmit mond, hogy a vonat és az irodalom mindigis "kéz a kézben jártak". Egy tíz órás út alatt el lehetett olvasni egy hatszáz oldalas könyvet, de ma már ugyanezen az úton csak egy háromszáz oldalas könyvet lehet elolvasni, vagy annak a hatszázasnak a felét, és ha ilyen tempóban fejlődik tovább a vasút, így megrövidülnek a menetidők, akkor nemsokára már csak százötven oldalt vagy még kevesebbet lehet azon a bizonyos szakaszon elolvasni.

Ne nézz a szendvicsre a beszéd alatt.

Ellesem a pohárral kézben tapsolás technikát, a kézfejet kell ütögetni. Nincs hangja, de távolról olyan, mintha tapsolnál.

Végre ehetünk, ha így haladunk, az út végéig letarolunk egy tízkilométeres svédasztalt. Kik esznek először, mely nációk, és hogyan rágnak. Az éhes író. Több száz éhes írót láttam Európában. Egyikük felháborodottan: ez nem kaviár, ez nem érdemli meg a kaviár nevet. Ő az, aki kitalálja a szót: ambaradan, azóta így köszönünk egymásnak: ambaradan - vagyis: zűrzavar, káosz. Vásárolt egy digitális hőmérőt (mindenhol vesz valamit, minden városban), aztán a Mekiben hagyta, és mikor visszament érte, felrobbant mellette a kirakatüveg. Tehetséges író lehet.

A rágómat a pohárba köpöm, és becsúsztatom a kanapé alá. Most oldalvást ülök a falnál egy széken, hogy ne sodorjon el a tömeg. A teljes falat elfedő olajfestményre nézek éles szögből, nem tudom, mit ábrázol, de látom, ahogy a kabátcsücskök a dermedt olajhoz surlódnak. Sőt valaki teljes vállal a képnek dőlve eszik.

Túl sok ember, túl sok info, inger-túltengés, benyomás-sokk. Kik ezek az emberek, miért beszélnek érthetetlen nyelveken, és én miért ülök itt, mi a feladatom, és véletlenül nem lehetséges-e, hogy ebben a pillanatban valahol egészen máshol vagyok? Közös fényképeszkedés: integessünk Európának. Túristacsoporttá züllöttünk, be kéne festeni zöldre a hajunkat. A katonaságról álmodom: felpakolnak teherautókra, és különböző helyeken dolgozni kell. Holnap hazamegyek, mostmár biztos, ismételgeti mellettem egy kolléga.

A szálloda felé sétálva megnézem a Mekit: összesöpört törmelék, közben beüvegezték a kirakatot. Vagy az égből hullt alá - kizuhant az üveg a felhőből. Mint mikor elterjedt, hogy űrhajósok láttak odafönn egy zongorát, csak nem merik bevallani.

Vallási ünnep: hatalmas daruról fénylő nonkereszt lóg a víz fölé, a mólón misét cerebrálnak, papok rohannak a pulthoz a szenteltvízért.

Mi félelmetesebb: száz író vagy száz pap?

Űvegfalú szállodánk nagy, fényes hullám két kőoszlop között.

De még nem megyünk haza, kerti buli szűk körben, a tejszerű páratakaróból kimered a bokrok fekete csúcsa, a horizonton örök naplemenete. Tűz körül ülünk, pernye száll a hajunkra, betemet a hamu. A filmes stáb hanyatt dőlve alszik a nagy pufajkákban. Egy nő az asztal mögött: ül, mosolyog, cigizik és hallgat. T. bemegy szoptatni, P. a tűzre borítja a lavórból a maradék gyújtóst. Az a részegség, mikor minden áron megpróbálok vicces lenni, de sehogyse megy.

Másnap: fejem alatt vizes törülköző, ha kihül a víz, a lábammal nyitom meg a csapot. Nem szabad gyorsan mozogni, valami eltört a fejemben.

Útunk első napján az író, akit következetesen úgy aposztrofálnak, hogy "our Nobel Prize", azt tanácsolja, hogy amiként a régiek fölfedezték a világot, úgy fedezzük fel mi Európát.

Egy kolléga szerint valószínű, hogy a szekszárdi alpolgármester okosabb beszédet rittyentett volna. Próbálom védeni, mégiscsak egy Nobel Prize. Logikusan következő témánk: ki lesz a magyar irodalmi Nobel Prize, illetve ki lehetett volna. Egyértelmű: Janus Pannonius. Latinul ír, püspök, csajozik, humanista.

Másnap Pessoa kávéházában. Fotók a falon, olyan, mint Babits és Chaplin összekeverve: magas homlok, bajusz, komor és groteszk zárkózottság. Dühös vitalitással siet az utcán, nadrágszárai kajlán félrecsapódnak. Ugyanez a jelenet egy kirakatban: Pessoa, a szuvenír, bal kezében kéziratlapok, jobb csuklóján árcédula.

Elindul a vonat néhány egyenruhással a fedélzeten, habozás nélkül meghúzzák a vészféket. A lefosztott peronon kozák-arcú határőr ázik az esőben ingujjra vetkőzve. Feljön, repedezett körme alatt atavisztikus feketeség.

Innentől tömény is lesz a fogadásokon, a szobakulcs egyben sörnyitó, a vécéülőke olyan magas, hogy nem ér le a lábad. Az ajtó alatt bedugott, fénymásolt kis fecniken kínálják magukat a helyi szobacicák. Ismerős lehasználtág-szag. Elkomoruló pincérlányok: gutentág. Zaccos kávé, nem iszod meg, a jövő a lé alján marad.

A téren egy hosszúhajú fiú, szájában csikk, nyakában óriáskígyó, mellette egy öreg tiszt egyenruhában kitüntetésekkel. Komoran tanácskoznak. A kígyó időnként kitolja kétágú nyelvét, a szaglásával lát, mert vak. Az öreg tiszt faggatja a fiút, meg akarja érteni, miért hord kígyót a nyakában. A fiú magabiztos, flegma, kicsit talán pimasz is. De nem akarják egymást bántani vagy minden áron meggyőzni. Egy harmadik férfi némán figyeli a beszélgetést,

idelátszik a Mauzóleum.

Láttam Lenin sapkáját a Szmolníjban, két sapkája volt Leninnek. És volt tolla, pecsétnyomója, könyvei, ágya. Lenin ágya akkora, mint egy gyerekbölcső.

Aztán láttam Lenint magát is élőben, a Vörös tér szélén álldogált egy harmadik sapkában. Kicsi volt, mint egy gyerek, de szépen felöltözött. Megkérdeztem, hogy lefényképezhetem-e. Százhúsz rubel, válaszolta és elfordult. Szigorú volt, fáradt, únott.

Kerekasztal-beszélgetés, kecskeszakállas szinészkirály moderál, felültet a színpadra, és nem ad vizet, mert "a színpad szakrális tér". Kicsit pesszimista vagyok azzal kapcsolatban, hogy Európa közös nyelve a költészet lenne, és ezzel meg is úszom. Cipolla értékeli a hozzászólásokat, lassan kiderül, hogy Európa centruma jelenleg Amerika, és ez nagyon nagy baj. Kicsit únom már ezt az értelmiségi nyafogást a sátánista Amerikáról. Európa sprituális hagyományára kell támaszkodnunk, javasolják komoran, de hogy pontosan mi is az, nem sikerül megtudni.

Az viszont kiderül, hogy az orosz nyelvet isten teremtette, és ezt a teremtményt, az orosz nyelvet most az angol nyelv, az amerikai imperializmusnak ez az aljas fegyvere fenyegeti. Ez az angol már nem Shakespeare, hanem a biznisz nyelve, megöli a képzeletet, alkalmatlan a költői önkifejezésre, bele van kódolva a kizsákmányolás. Arra gondolok, hogy mi viszont milyen szerencsésen megúsztuk a negyven éves kötelező oroszt (nyílván az Puskin nyelve volt, és nem az elnyomásé), mert úgy tűnik, nem gyakorolt visszafordíthatatlan hatást a kultúrára.

Meg arra is gondolok, hogy Európa művelt, kifinomult, önreflektált és egy kicsit önbizalmát vesztett, mint egy öregember, aki nem érti a fiatalokat, és primitívnek, naívnak és agresszívnak tartja őket. A "fiatalok": Amerika. Miért reagál oly hevesen Európa erre a kihívásra? Talán mert érdekelt: vérfrissítés, dinamizmus. Európa tudja, hogy a tradíció a szervesen beépülő külső hatások története, de fél is ettől a tudástól. Miért?

Az utolsó nap egyben a 44. születésnapom. Pesten még hetekig felismerni vélem az útitársaimat, sétálnak, ülnek egy kávéházban, felszállnak a buszra. Lehet, hogy engem is felismernek távoli városokban? Olyan fiatal vagy még, mondta egy kolléga Moszkvában a felhőkarcoló tetején, hát akkor meg minek írsz állandóan a halálról?



Ласло Гараци - В ТОЛПЕ ОДИНОКИХ СТРАННИКОВ (Russian)

Михаил Кураев Быть может благодаря тому, что четверть крови во мне немецкая, я с излишней серьезностью отношусь к каждому договору и обязательствам, из этих договоров вытекающим. Условием участия в "Литературном экспрессе", о чем всех уведомили заранее, было непременное представление по окончании путешествия текста - "не более" пятнадцати страниц! объем не может быть превышен ни в коем случае!» - с изложением впечатлений от поездки. Впечатления войдут в сборник. Сборнику предстоит пережить нас. Тема отчета - "ваши мысли о Европе, которую мы вмести смогли объехать и увидеть". "Объехали", вернее сказать, побывали, мы только в одиннадцати странах из почти пятидесяти, составляющих Европу. Да и то, что довелось узнать во время поездки, разумеется, несоизмеримо с тем, что мы уже знали о странах, народах и городах до того, как отправились в путь. А вот о том, что в Португалии есть городок Кастело-де-Марвао, я не знал. Наш поезд, мчавшийся из Лиссабона в Мадрид, остановился на этой станции ровно на пятнадцать минут. Я успел разглядеть здание вокзала, украшенное изразцовыми панно, изображающими в голубых тонах радующие глаз пейзажи, в том числе и морской. Судя по названию станции, где-то должна быть крепость. Я поискал ее глазами и не нашел. Не видно было и моря, видимо не случайно попавшего на вокзальные изразцы. Почему-то именно на этой станции я почувствовал как подступает чувство стыда. Все, сейчас, еще немного, и промелькнет Португалия, больше я ее может быть никогда не увижу. А что я увидел? Сойди с поезда, уцепись за эту крошечную станцию, проживи здесь год, может быть тогда ты будешь иметь право сказать: я немножко знаю Португалию. Наверное многим знакомо это чувство стыда перед мелькающими, летящими мимо лицами, городами, будто их жизнь не так важна, не так значительна, как та, н которой мы так стремительно несемся. А потом мы мчались через провинцию Эстремадура, впереди лежало Толедо, но не легендарный город, а провинция. Плоское холмистое плато, выгоревшее уже в начало лета, раскинулось по обе стороны нашего пути. Казалось, равнине не будет конца, но вот на горизонте показались горы. Когда они приблизились, можно было разглядеть снег в складках у вершин... . Но где были мои мысли, когда я смотрел на овечьи пастбища, разгороженные каменными оградами с непременным в углу ограды домиком для пастуха, крохотным, с плоской крышей. Да, именно таким я и представлял себе пространстве, по которому скакал в бессмертие Дон Кихот, и за ним так же в бессмертие трусил на сером ослике его рассудительный друг. Случалось ли вам есть то, что предназначено для голодных? Я испытал, надо думать, именно такое чувство. Я видел то, что должен был видеть, хотел видеть, в каком-то смысле и обязан был видеть совсем другой человек. Я думал о Григории Михайловиче Козинцеве, кинорежиссере, поставившем на ленинградской киностудии великолепный фильм "Дон Кихот". Пятнадцать лет киностудия "Ленфильм" была для нас общим домом. После его смерти я еще четырнадцать лет ходил на работу на "Ленфильм", постоянно ощущая отсутствие этого удивительного человека и великолепного мастера. Работать над "Дон Кихотом" и не побывать в Испании? Но в Советском Союзе легче было получить орден, чем разрешение на поездку за границу. В 1957 году работа над фильмом была закончена. Испания не только признала фильм, но и увенчала его лаврами лучшей экранизации великого романа! Фильм с триумфом прошел по экранам всего мира, и слава его потускнела лишь в тени следующего шедевра Г.М.Козинцева - "Гамлета". Чтобы "узнать Европу", проникнуться ее духом, стать подвижником европейского гуманизма, сделать все богатство европейской культуры основанием твоего личного противостояния оскотиниванию человека, совсем не обязательно "объехать" Европу. Как и "Дон Кихот", несравненный "Гамлет", "агитка за человечность!" (слова Козинцева) родился отнюдь не в результате накопленных впечатлений от посещения Англии или Дании. Кстати, Дмитрий Шостакович, участвовавший в работе над всеми звуковыми фильмами Козинцева, как-то в дружеском кругу заметил: "Путешествия сужают кругозор". Композитор знал, о чем говорил, ездить ему пришлось по свету много. Надо ли говорить, что Европа не географическое понятие и не туристский маршрут. Это философия, политика, социальная экономика, международные и межэтнические отношения, культура, груз истории, традиций, предрассудков... Европа это еще и заводная пружина, сообщавшая ход часам двух минувших тысячелетий. Место Европы в грядущем тысячелетии, даже ближайшем столетии, не гарантировано. Останется ли оно таким, каким было прежде? И должно ли остаться прежним? Ислам с Востока, Америка с Запада смотрят на Европу сегодня, примеряя ее к собственным интересам. При противоположности, допустим, этих интересов общим на пути к их достижению остается, как мне кажется, одно, Европа должна утратить свое лицо и должна отказаться ( вернее, ей откажут ) от привычной для себя роли на мировой сцене. Разве все это видно из окон летящего "Литэкспресса"? Нет, этого не увидишь даже в разбухающих год от года турецких кварталах Берлина и Парижа, не увидишь даже на "канале" в Брюсселе, где собираются нелегалы, предлагая себя на временную работу, Точно так же пока еще процент безликой компьтерной архитектуры, делающей неразличимо похожими новые кварталы Чикаго, Лиссабона, Лондона и Берлина, сравнительно невелик. Пока. Экспансия Востока, экспансия Запада, это реальность. Опасно? Здесь на память приходят слова великого грека, Перикла: «Меня не страшат замыслы врагов, меня пугают лишь мои собственные ошибки!» Советский Союз, без боязни смотревший в глаза любому соседу, в подтверждение слов Перикла, рухнул под тяжестью собственных ошибок. Мысли о Европе по ходу путешествия были всегда неотделимы от мыслей о России. Стоя одной ногой в Европе, другой в Азии, Россия должна была сделать свой выбор, куда обернуть лицо, куда обернуть голову и сердце, свои непарные органы. Выбор был сделан вместе с принятием христианства. Но и внутри христианства, до крови разрываемого внутренними усобицами, нужно было выбрать свои ориентиры. Лицо России было обращено к Византии, разделенной на Западное и Восточное царства. Эту двойственность Россия примет вместе с византийским гербом, орлом, обращенным одной головой на Восток, другой на Запад. Примет, по мнению одних, как болезнь, по мнению других, как ответственность. Само пространство России обязывает быть связующим звеном между Востоком и Западом. Если демографические прогнозы на ближайшую сотню лет подтвердятся, то, надо думать, понятия Восток и Запад будут подвергнуты существенной корректировке. И в этой связи, как мне кажется, евразийский опыт России, Советского Союза, распространивших европейскую культуру на свои азиатские пространства, быть может уже в недалеком будущем признают даже не школой, а университетским курсом, не пройдя который невозможно решать вопросы, связаннее с существованием и выживанием Европы... Вот куда отлетает мысль, отталкиваясь от каменных оград овечьих пастбищ на плоскогорьях Эстремадуры. Кстати, почему в Португалии на сходных пространствах я не видел огражденных камнями пастбищ? Впрочем, вопросов, на которые так и не удалось найти ответ, за время поездки накопилось множество. Есть и главный: - в чем смысл моего, именно моего участия в этом путешествии под названием "Литературный экспресс. Европа 2000"? Еще в середине пути, в Калининграде, на пресс-конференции, мне пришлось признаться в том, что я надеюсь хотя бы в конце пути найти ответ на этот вопрос. Движение литературы, движение мысли и передвижение литераторов вещи чрезвычайно различные. И вот, путешествие в поисках смысла... этого путешествия? Именно так. Главные свои сочинения я писал подолгу. Писал до тех пор, пока не приходило понимание - о чем я пишу, зачем. Когда передо мной раскрывался смысл рассказываемой мной непременно подлинной истории, подлинной судьбы, я ставил точку. Я знаю, что жизнь умнее меня, нужно только постараться, суметь вглядеться, суметь услышать... . Вот и в путешествие я пустился, как в новое сочинение, с надеждой добраться до смысла. Казалось бы, достаточно обратиться к програме "Литэкспресса», с блеском исполненной, послушать регулярные выстпления организаторов, и все ответы как на ладони. Но в программе сформулированы идеи, а "Литэкспресс" стал совершивсимся фактом. Но шаг в сторону, в самую главную. Все истины человеческого общежития, все самые важные, самые глубокие мысли о жизни и человеке уже предъявлены, почему же мы живом в таком зыбком, непрочном мире? И на этот вопрос ответ прозвучал почти две тысячи лет назад: "У каждой вещи своя судьба. Поэтому мир полон непостоянства". В чем же дело? Вот ответ мыслителя наших дней: "Мера повседневности человеку не по плечу в нашей географии. Чехов понял это первым и единственным. Правда, Антона Павловича китайцы опередили на полторы тысячи лет..." ( М.Чумак ) Каждая идея проходит испытание бытом, повседневностью. "Литэкспресс" не может быть исключением. Были города, где быт, на мой взгляд, не заслонял смысл нашего путешествия. Калининград, например. Были города, где экспресс увязал в быту и не мог приблизиться к смыслу. Санкт-Петербург, например. Были города, где предъявлять бытовые претензии, изображать из себя амбициозных туристов считалось как бы неуместным. Мадрид, например. Мы беспрекословно открывали кошельки при входе в Прадо, покорно тащили на себе под мелким дождичком поклажу от автобусов к вагонам. Не помню ропота и призывов к протесту, когда обещанные для поездки к памятнику Пушкину автобусы у гостиницы почему-то не появились, и желавшим принять участие в митинге пришлось добираться на такси, великодушно оплаченном российским атташе по культуре. Иное дело Петербург. Одно только предположение, слух! разнесшийся в поезде, десять часов тащившимся из Таллина, о том, что вещи из вагона придется нести к автобусу самим, едва но обернулось письмом протеста. "Хватит терпеть! Давайте, наконец, протестовать!" - горячилась поэтесса из Риги, демонстрируя незамеченный ранее темперамент борца. Неужели еще на дальних подступах воздух Петербурга, "города трех революций", способен пробуждать революционные страсти даже в меланхоличных дамах? Но нарыва не произошло, пришли носильщики, забрали вещи и доставили их в гостиницу. (В Риге недобитые фашисты устраивали свои сходки и демонстрации. Не помню имени нашей поэтессы среди тех, кто считал эти акции оскорблением памяти борцов с коричневой чумой) Но взбудораженные чувства требовали выхода. Бурно обсуждалась недостаточная комфортабельность старинной гостиницы с бесконечными коридорами, высоченными потолками и тесными номерами, впрочем, не теснее, чем в Лиле... Как странно было видеть, пусть и немногих, но как-никак писателей, которым в городе, где родилась великая русская литература, предъявившая миру душу России, было не до литературы. В гостинице, где томился дух Достоевского, им было недостаточно комфортно, хотелось прежде всего удобств привычных, пусть и безликих, как в Мальборке, Таллине или Лиле. Гротескное нутро гостиницы "Октябрьская" счастливо сочеталось с ее, гостиницы, судьбой, с именами ее знаменитых обитателей. В этих самых стенах, например, жил Салтыков-Щедрин, самое желчное перо в русской литературе на все времена и самое странное в стремлении "прорвать плотину паскудства, опутывающего жизнь." Здесь жил, прежде чем пойти на свое кровавое дело, злосчастный цареубийца Дмитрий Каракозов, этот Феличе Орсини русской революции... В годы блокады эта, одна из самых больших гостиниц города, была госпиталем для изможденных голодом горожан... Немножко любопытства и немножко воображения, господа писатели! В сорок четвертом году над гостиницей взвился флаг... Эстонии! Да, именно в этих стенах обитало правительство Эстонской, в ту пору союзной с Россией республики, ожидавшей освобождения своей территории от немецко-фашистских захватчиков, в том числе и эсэсовцев, воевавших, как нынче говорит в Эстонии вице-спикер парламента Тунне Келам, за «свободу Европы»! ...Мы ехали в одном поезде, но каждого из нас он вез своей дорогой. Казалось, что кто-то все время старается заменить рельсы под "литературным" экспрессом. То под колесами азартно звенели "журналистские" рельсы. То бархатно стелились "туристские"... Возникали попытки перевести стрелку на "политические" рельсы. Кажется кто-то из украинских коллег пытался оправдать такой перевод стрелки рожденным тут же афоризмом с претензией на глубокомыслие: «Где трое, там уже политика!» С завидной решительностью Кристиане Ланге попросила оставить этот лозунг для национального употребления. Для меня, думаю, как и для многих, важным был ответ на вопрос, как видится моя страна в сегодняшней Европе. В зеркале Португалии я не увидел отражения моей родины. Впрочем, на приеме в замке в Кашейе, рядом с воинственной и по сей день крепостью и дивным пляжем, нас ожидал концерт квартета московских, вернее, бывших московских музыкантов. То ли осколок взорванной страны, то ли птички, отлетевшие в теплые края на время затянувшихся холодов на родине. Встреча с памятником Пушкину в Мадриде, я раньше не знал о его существовании, был для меня и счастливой и значимой неожиданностью. А вот и встреча с живым соотечественником. Бывший россиянин, бывший уголовник, осужденный и отбывший наказание у себя на родине, пс собственному признанию за разбой, нашел полулегальное прибежище в Брюсселе. Гримасы изменившегося времени! Советский Союз удостаивал выезда за границу лишь самых лучших, самых достойных и надежных, в число которых я, грешный, ни разу не попал. Теперь же российский криминалитет, найди за рубежом богатое поле для своей преступной деятельности, употребления беззаконно обретенных капиталов и вполне комфортабельные тюрьмы для отбытия сравнительно с российскими легких наказаний, так же чувствует себя за рубежом полномочными представителями новой России... ...Страницы, предоставленные доя отчета сжимаются, как шагреневая кожа. Надо успеть рассказать о двух, быть может самых значимых для меня встречах, позволивших увидеть в несколько неожиданном ракурсе отражение родины. В Лиле сразу с вокзала нас пригласили на прием в здание мэрии. Огромный зал для приемов казался продолжением вокзала. После обмена официальными приветствиями началась трапеза, сопровождавшаяся выстпленисм хора... палестинской молодежи! И вдруг, первые такты не оставили сомнения, палестинская молодежь, приветствуя учасгников "экспресса", грянула песню советского композитора, моего земляка, В.Соловьева-Седого, "Прощай, любюмый город...", песню, написанную в годы войны. Все необозримое пространство под куполом зала наполнили сильные звучные молодые голоса. Я узнавал и не узнавал знакомую с детских лет песню. У нас она всегда звучала как песня немного грустная, лирическая, сентиментальная. Она и называлась "Вечер на рейде". Тихий вечер, замерли боевые корабли, завтра в поход, в бой, а сегодня быть может последнее объяснение в любви и с городом и с девушкой, чей платок завтра мелькнет и исчезнет за кормой... Но в зале гремел марш! Песня звучала по-арабски, невозможно было судить, как изменился в переводе текст, но ритмика музыкальных фраз говорила о новой энергии, о наступательной мощи, о солидарности сердец в решительную минуту. Лирическая, задушевная песня, пройдя неведомыми путями, вернулась в образе марширующего солдата! Тон делает музыку. Стиль рождает смысл. "Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется..." - писал в прошлом веке Федор Тютчев, поэт тонкий и мудрый. Мне не хочется комментировать эту всгречу, вроде бы все понятно, а вот второй эпизод потребует комментария. Мы прибыли в Литву как раз в те дни, когда Сейм закончил процедуру принятия "Закона об оккупации". Суть его сводилась к признанию советизации Литвы оккупацией. Предоставления независимости прибалтийским странам не было ни в планах германского, ни в планах советского руководства, приближавшихся друг к другу в преддверии схватки. Прибалтийским странам не было предоставлено и право выбора. Сегодня, хотя и задним числом, можно сделать "выбор", сравнив немецкие планы освобождения прибалтийских территорий от коренного населения, выдворения тех же эстонцев на "вновь приобретенные", то есть в глубине России, земли, с советизацией. Мысль о советской оккупации за последние годы основательно внедрена в сознание большинства жителей Прибалтики. И вдруг сенсация: Президент Литвы, Валдас Адамкус, отказывается ставить свою подпись под "Законом об оккупации"! под законом, завершающим, по мнению его авторов, строительство юридического фундамента Литвы. Речь идет о строительстве новых отношений на новой основе в том числе и с ближайшими соседями. Какова основа, каков фундамент, таковы' и отношения, таково и здание нового европейского дома. Будет ли он стоять как Пизанская башня, нависнув над кем-то непредсказуемой угрозой, или будет стоять прочно, как Эйфелева башня, никому не угрожая. У Президента Литвы хороший слух, хорошее чувство слова и высокое сознание личной ответственности. Никому не придет в голову подозревать г-на Валдаса Адамкуса в сочувствии авторам Договора 1939 года, но, надо думать, и в слове "оккупация" ему видится мина», как те, что лежат еще неразорвавшиеся в земле, по которой прошла война. А может быть в слове "оккупация» слышится фальшь, которую не замечают даже профессиональные литераторы, не говоря уже о политиках, в чью профессию входит владение словесной эквилибристикой. Была ли в истории войн оккупация, в результате которой порабощенная страна увеличила за счет соседей свою территорию вдвое? Было ли в истории оккупации такое положение, когда завоеванная страна брала из бюджета завоевателей больше, чем туда вносила? А руководители советской Литвы и по сей день хвастаются тем, что Литва почти полвека была на дотации союзного бюджета. Мне показалось, что Президент Литвы знает непреложность истин, открытых мудрыми китайцами в незапамятные времена: "Великая полнота похожа на пустоту, но ее действие неисчерпаемо. Великая прямота похожа на кривизну. Великое остроумие похоже на глупость... Спокойствие создает порядок в мире". Я был, признаться, поражен тем высоким СПОКОЙСТВИЕМ, действительно осноновоположением порядка! с которым Валдас Адамкус отказался приложить свою руку к тому, с чем не согласен. На приеме в Вильнюсе у меня была возможность сказать господину Президенту многострадальной Литвы слова уважения за мужество, мудрость и завидное спокойствие перед лицом сиюминутных страстей и суеты. "Надо строить новые отношения", - просто сказал Президент и улыбнулся так, словно мужественный поступок не стоил ему никаких усилий. Жест мудреца! В теме "оккупации" была поставлена впечатляющая точка в Трокае, где великолепный средневековый замок вписан в окружающий пейзаж с поражающей гармоничностью. Как следовало из рассказа экскурсовода, триста лет пролежал этот замок, гордость литовской земли, в развалинах. Триста лет крестьяне окружающих хуторов растаскивали с муравьиным усердием все, что могло пригодится в их многосложном хозяйстве. Еще немного и на месте замка в Трокае не осталось бы ни одного целого кирпича, ни на земле, ни под землей, если бы не... оккупация! По инициативе почти забытого Никиты Хрущева было принято решение Советского правительства о восстановлении литовской исторической реликвии. Надо ли говорить, что в России и в ту пору, в начале шестидесятых, и поныне забвению предано множество не менее ценных исторических памятников... Конечно нет прямой связи между рыцарским поступком "оккупантов" и рыцарским жестом нынешнего Президента Литвы, но там, где пишется История, они сольются в гармоническое эхо. Поездка обретала смысл по ходу движения, он проступал, проявлялся, казалось, становился осязаемым и вдруг опять исчезал, а на душе оставался тяжелый осадок, который не должен, категорически не должен быть примешиваем к смыслу уникального эксперимента... Но не тратить же оставшиеся полторы страницы на отповедь выпускнику Литературного института им.Горького, нашему украинскому коллеге, накопившемузда годы учебы в Москве столько неприязни к России и русским, что не упускал случая при нас брызнуть желчью... Лучше сказать добрые слова о том тепле, которое ощущалось всю дорогу в наших отношениях с коллегами с юга, грузинами, азербайджанцем Абдуллаевым, с коллегами из Армении. Доброжелательство, доверие и интерес друг другу были такими же естественными, как и десять, и двадцать и тридцать лет назад. Сделать вид, что в памяти не осталось следа от попытки коллег с Западной Украины открыть всему свету глаза на кровожадную природу российских писателей, не желающих защищать «права» террористов и работорговцев? "Сегодня это Чечня, а завтра Украина, Молдавия, Грузия!" - пугали они себя и немногочисленных участников дискуссии "Литература и дипломатия" в Минске. Неужели ехал для того, чтобы в какую-то минуту защитить свою страну от провокаторов, бледнеющих от собственной смелости? Последняя страница. Немецкая кровь требует вернуться к главному вопросу о смысле моего, именно моего участия в этом удивительном, в конечном счете, приключении. ...Видит Бог, не знал, что эта женщина пришла в книжный магазин в центре Риги, чтобы встретиться со мной. Перед началом встречи с немногочисленными читателями, пришедшими на встречу, представили участников, вручили цветы. Я тут же подошел и отдал свои цветы этой немолодой женщине, чье лицо не могло быть случайным в этом зале. Почему я это понял? Не знаю. После того, как выступили все участники, женщина подошла ко мне и сказала о том, что пришла, узнав, что я буду выступать в этом магазине. Она пришла сказать мне спасибо за то, что я в своей повести "Ночной дозор" , а это как бы исповедь работника НКВД, рассказал о том, как сотрудники этой службы перед войной учили не немецкий, а эстонский, литовский и латышский язык., Повесть была опубликована в советское время в журнале "Новый! мир", и моей читательнице казалось, что от меня потребовалась какая-то невероятная смелость и борцовские качества. Вот он смысл нашего дела, когда обнаруживается как важны для кого то твои слова, которым ты не предавал особого значения, поскольку и остальное написано так же искренне и честно. Мы разговорились... "Бывает та высота отношений, - писал Сент-Экзюпери, - когда благодарность и жалость теряют смысл. И поднявшись до нее, дышишь как узник, вышедший на волю». Для того и ехал, чтобы встретить эту удивительную женщину, воссоздающую по крупицам горестную историю своей земли, своего народа. Вот и я пытаюсь воссоздать горькую историю моего народа. И мы смогли , минуя благодарность и жалость, вздохнуть, глядя в глаза друг другу, легко и радостно, как узники, вышедшие на волю...



Source of the quotationВ ТОЛПЕ ОДИНОКИХ СТРАННИКОВ

minimap