Móricz Zsigmond: Жигмонд Мориц - Буд честным до самой смерти (Légy jó mindhalálig in Russian)

Portre of Móricz Zsigmond

Légy jó mindhalálig (Hungarian)

A második óra magyar volt. A magyart egy fiatal segédtanár tanította, akinek már megjelent egy-két verse egy budapesti lapban, s mindenki azt mondta róla, hogy rém nagy költő. Tulajdonképp esküdtfelügyelő volt, vagyis végzett teológus, aki néhány órát tanított a gimnáziumban, s felügyelt a bentlakósokra. Ez a tanár fiatal volt, még semmi bajusza se volt, de már olyan szórakozott ember volt, amilyet sose látott életében, akárhányszor egészen összevissza szavakat mondott, s mindjárt elpirult, aztán olyan ijedten nézett körül, mint egy megijesztett kiskutya. Ahogy belépett, mindenki elkezdett nevetni.
– Mit nevettek? – kérdezte Misi.
– Nem látod?
– Mit?
– Birkanyírás vót.
Először nem értette, aztán egyszerre neki is annyira komikusnak tűnt fel a tanár feje, aki frissen nyírva jött a borbélytól, hogy fuldokló kacagásban tört ki. Bedugta az öklével a száját, s mikor leültek, lehajtotta a fejét a padba, s a könnye potyogott.
A tanár sem értette őket, de mikor rendes mozdulatával a fejéhez nyúlt, mert minden két percben végigtúrta a haját az ujjaival, s erre erősebb lett a nevetés: rájött.
Lángvörös lett s lesütötte a fejét, és ő is elkezdett nevetni.
– Látom, hogy ezen nevetnek – mondta magázva, mert ő volt az egyetlen, aki máris magázta őket. Pedig ki volt adva a tanárok közt, hogy az ötödik gimnáziumig tegezni kell a diákokat. – Hát kérem, ne csodálkozzanak rajta, hogy megnyiratkoztam, én legjobban szeretnék hosszú hajat viselni, egészen hosszút, de akkor Debrecenben megbámulnának az utcán, s így osztán addig halasztom a nyiratkozást, míg egyszer csak olyan leszek, mint egy vadember, s máma még az a pech is ért, hogy a szél elvitte a kalapomat. – Erre még hangosabb lett a kacagás. – S míg utána szaladtam, a szél fújta a hajam: hát szóval, bementem a legelső borbélyhoz és megnyiratkoztam; hát ez rettenetes, mit csinált velem, nagyon megnyírt, én mindig szerettem volna neki megmondani, hogy az istenért kedves mester… de hát a borbélynak nem lehet szólni, mert még levágja a géppel az ember fejét, nem igaz? – Erre iszonyú hahota lett. – Hát most már viselni kell így a fejemet, míg megint meg nem nő a hajam… hiába, mindenki olyan kalappal köszön, amilyen van neki, illetve mindenki olyan fejet hord, amilyet a borbély csinál neki… nem igaz?
Rettentőket nevettek, s az egész óra nem ért semmit, hiába könyörgött a tanár egész megaprehendálva:
– De hát, az istenért, ne nevessenek, mert mindnyájuknak ötöst írok be.
Ezen még jobban kacagtak, mert nincs ötös; a legrosszabb kalkulus a négyes, de a tanár a leányiskolában is tanít, s a kislányokat ezzel szokta ijeszteni.
Hát ezen a napon bizony a kisdiák nem sokat tanult, de annál nagyobb önérzetre tett szert: a pakk büszkesége dagasztotta a szívét, s még soha ilyen frissen nem ment fel a coetusba.
Ahogy benyitott, látja, hogy mindenki az asztal körül áll s eszik. Gyanút fogott, nem tudta, mit esznek, de megérezte, hogy baj van.
Az ő csomagja fel volt bontva, azt ették.
Persze óriási kacagás lett az ő rovására.
A szobafőnök csak később jött be, s szigorú lett.
– Ki bontotta fel?
Nem akadt gazdája, azt mondták, hogy mikor bejöttek, akkor már fel volt bontva, s az asztalra téve; azt hitték, Misi tálalta ki, de ez hazugság, mert Misi nem bontotta fel, ő a ládáján hagyta.
Bár bezárta volna!
Szégyellt szólni, csak félt, hogy valami olyan is van benne, amit nem szabad másnak látni.
A levelet keresgélte legelébb.
– Itt a levél! – kiáltott fel Andrási, aki első diák létére szintén ludas volt a dologban. Az A-istáknak nem volt második órájuk, s feljöttek a coetusba; ők hárman bontották fel, Andrási, Böszörményi, s egy 21. coetusbeli, akit Tök Marcinak csúfoltak.
Pogácsa volt a levélbe pakolva, mert nem szabad levelet küldeni a csomagban. Misi az ablakhoz sietett vele, s elolvasta, közben egy pogácsát majszolt. Mikor gyorsan végigolvasta:
– Hol a kenőcs? – mondta.
– Micsoda kenőcs?
– Azt írja édesanyám, hogy kenőcsöt csinált, azzal kenjem a kezemet, ha a szél kifújja, meg a cipőmet is itassam által vele, akkor nem járja át a víz… itt van megírva!
– Kenőcs! – mondta Böszörményi sápadva – hát az kenőcs vót?
– Micsoda?
– Hát amit kenyérre… kentetek.
– Ki kente? Te kented! – szólt elvörösödve Andrási.
– Nézd csak, ő ette meg, oszt még ránk kenné! – kiabált Tök Marci.
– Hát te nem ettél belőle? Nem te kented legjobban?
– Nem hát! Mer nem attál belőle, alávaló pimasz, szemtelen disznó, piszok gazember, nem aszontad, hogy ezt magadnak szántad?! – kiabált kivörösödve Tök Marci.
– Ne ordítson itt! – kiáltott rá a szobafőnök.
– Ha én ettem, ő is ette! Ha én ettem, ő is ette!
A többiek előbb elámultak, aztán rettentően kacagtak.
– Én azt hittem, hogy vaj.
– De jó, hogy nem ettem belőle, mondtam, hogy avas! Én mondtam, hogy avas!… Büdös, azt mondtam! – kiabált Andrási.
– Büdös is vót, no!
– Mégis megettétek!
– Kicsit büdös, ale jó!
– Jó bendőbe jó!
– Most aztán mi lesz?
– Ki lehet rókázni.
Iszonyú kacagások és ökröndözések lettek. Böszörményin mindenki nevetett, mert ő falta fel a legnagyobb részét, csak azért is, hogy ne maradjon belőle Misinek.
Misi eltette a csomagot a ládába.
Ezen az estén nem lehetett egyébről hallani, csak a kenőcsről, amit Böszörményi meg Tök Marci bekaptak.
A végén pálinkára konferáltak, s hoztak egy üveg gugyit, hogy leöblítsék a kenőcs ízét.
Este Böszörményi már átkozott dühös volt, s végül is kirukkolt:
– Elloptátok a késemet!
– Ki lopta el?
– Itt vót az asztalon, mindenki avval ett, mit tudom én, mék vágta zsebre.
– Fogd be a szád!
– Aggyátok elő!
– Add elő te a kenőcsöt!
Mindennek ez lett a vége.
Még a teológusok is mind megtudták még akkor este a konviktusban, hogy egy kisdiáknak csomagja jött, s legelőször a csizmatisztító kenőcsöt zabálták meg belőle a coetusbeliek.
A szobafőnök borzasztó szégyellte a dolgot, s azt mondta, hogy lemond a szobafőnökségről és kiköltözik a kollégiumból.
Este későn aludtak el, s még mikor mindenki szunyókált is már, akkor is megszólalt Nagy úr, a kisebbik nyolcadosztályos, aki nagyon tréfás tudott lenni, pedig rém komoly ember volt:
– Mintha subickolást hallanék… valamelyiknek a hasába…
Böszörményi szuszogott az ágyában, s viharos kacagásban törtek ki a diákok a megjegyzésre.
Felverték Böszörményit, aki felállott az ágyban, s a pokrócából kötelet csavart, s azzal verekedett.
– Elloptátok a késemet, alávaló, tolvaj bitangok! – ordította. – Ilyen piszok pakk, ami ez vót, ilyen kódus pakk, majd azt nézzétek meg, amit én fogok kapni: egész sült liba lesz benne!
– Ebbe is vót egy kis jó kenőcs.
Éjfél is elmúlt, még mindig tombolt s újra meg újra fellobbant a kenőcshecc.
Másnap az iskolában folytatódott a dolog, a kenőcsevés híressé lett, s Böszörményi mint egy kivert bika tombolt. A másik kettőn nem is száradt rajta semmi, mert mindig egy bűnbak kell a világnak, a legfeltűnőbb valaki, s a kisebbek elsikkadnak, eltűnnek, hogy arra az egyre járjon a rúd, támadás és harag és nevetség.
A csomagban levő holmiknak olyan furcsa szaga van, „madárlátta kenyér” – mondta az édesapja, ha megjött messze útról, s a tarisznyából kenyeret vett ki: ilyen ajándékot szokott hozni, s ennél nagyobb örömet nem is adhatott volna egy apa sem a gyermekének.
Mikor nem kacagtak, akkor mindig a szüleire gondolt. Az édesanyja levelét a füvészkertben olvasta el alaposan, mert ott legkevesebben szoktak lenni. Sírt, mint a bárány, elbújva a legtitkosabb bozótba, s mikor jól kisírta magát, és haza akart sietni, mert közeledett a délutáni iskola, egyszer csak úgy állott meg, mintha a lába gyökeret vert volna a földben.
Egy fiatal legény dolgozott a virágágyban, s a fején ott volt…
Igen, ott volt a fején, határozottan megismerte, az ő kalapja.
Biztosan megismerte, a lehajló sertéről, meg a színéről is, olyan zöldes színű volt, mint mikor ő elvesztette, s vékony zsinórja volt, és nem pántlikája.
Soká nézte, szerette volna megszólítani, de nem merte. Az ő fején még most is ez a rongyos szalmakalap volt, s a jó kalapja itt van egy lépésnyire, másnak a fején, és hogy tönkre van már, csupa piszok és gyűrött, és mintha nem is az ő kalapja volna… S nem és nem merte azt mondani, hogy: „Kérem, adja ide a kalapomat!”
Távolról meghallotta a kollégium udvarán a csengőt, és futni kezdett, mintha rákiáltottak volna, s akkor délután olyan szomorú volt és bánatos, mintha az egész élete nyomorult lett volna, de senkinek sem merte megmondani, mert szégyellte, hogy olyan ügyetlen szamár volt, hogy elveszítette a kalapját, s nem akarta, hogy kinevessék, mert biztosan kinevették volna… Mint Böszörményit a kése miatt…
A Böszörményi késével viszont mi történt!
Mikor felment a lakásba este az óráról, éppen rakta a fűtő, a szolga a tüzet a kályhába; kívülről lehetett fűteni, a kulinából, de maga a kályha, nagy vashenger, odabent volt a szobában, e körül a kályha körül szoktak estefelé összeülni vacsorára menés előtt, s a felnőtt diákok vendégeket is szoktak fogadni, volt egy nyolcadikos, Páncél úr, aki sokat járt Lisznyai úrhoz, a szobafőnökhöz, meg egy Haranghy úr, nyolcadikos költő, aki verseket írt, s meg is jelent a debreceni lapokban, s az is sokszor bejött hozzájuk, most is ott ültek a kályha körül és beszélgettek. Simonyi óbesterről mondott Haranghy úr egy történetet, hogy a legvitézebb huszár gyerekkorában cívisfiú volt, s egyszer felment verebet szedni a veres toronyba. Hát észreveszi, hogy kívül egy repedésbe varjúfiók van, akkor kidugtak egy deszkát, ő kiállott annak a végére, úgy szedte ki lábujjhegyen a kis varjúkat a kebelébe. Azt mondják neki: „Adsz-e belőle?” „Nem adok!” Erre megharagudtak: „Eleresztjük a deszkát, adsz-e belőle?” „Nem adok!” Eleresztették, ő meg leesett a veres torony tetejéről, akkor felugrott, elszaladt, és fügét mutatott nekik: „Azért se adok belőle!”
Ez borzasztóan tetszett neki s egész álmélkodott. Közben a ládája rendezgetésével volt elfoglalva, az újonnan jött fehérneműit rakta be, s a csomag morzsáit seperte ki a ládából: hát amint a többiek a kályha körül ülnek, ő pedig egyedül dolgozik a sötétben, a kezébe akad a Böszörményi kése.
A szíve verése is elállott.
Előbb csaknem kikiabálta, hogy „megvan a kés”, aztán megijedt, hogy Böszörményi rögtön ordítani fog, hogy: „Elloptad a késem, el akartad lopni, hogy került volna másképp a ládába!” – és más efféléket. Nem szólt tehát, csak félretette a kést, s a sötétben tovább maszatolt a ládában, aztán újra meg újra megtapogatta a kést, már ráismert, ez egy halnyelű kés volt, nagyon gyönyörű kis kés, csillogó fényes volt a nyele, gyöngyházból volt a hal alakja, és még szeme is volt a halnak.
Aztán mindjárt arra gondolt, hogy úgyis megették az egész csomagot, alig hagytak belőle neki valamit, meg hogy a kertészsegéd is az ő kalapjában jár, ezt a kést nem is fogja visszaadni, hanem haza fogja vinni az öccseinek megmutatni, s milyen nagyszerű lesz, ha azok látják, hogy ő milyen kést szerzett Debrecenben! 



PublisherAkkord Kiadó, Budapest, 1998

Жигмонд Мориц - Буд честным до самой смерти (Russian)

Начался второй урок. Венгерский язык преподавал младший педагог, совсем еще юноша; однако он уже опубликовал в какой-то будапештской газете несколько стихотворений, и все говорили, что это выдающийся поэт. В действительности же молодой человек был просто надзиратель; правда, он давал в гимназии уроки, поскольку окончил богословский факультет, но одновременно обязан был наблюдать за учениками, жившими в интернате. Таких рассеянных людей, как преподаватель венгерского языка, Миши никогда не встречал, хотя это был еще совсем безусый молодой человек. Он всегда неимоверно путался в словах, краснел, испуганно озирался, как струхнувшая собачонка. Он был единственным из учителей, который обращался к ученикам на «вы», хотя преподавателям было строго предписано до пятого класса разговаривать с гимназистами только на «ты». Едва он вошел в класс, мальчики разразились смехом.
– Над чем смеются? – спросил Миши.
– Не видишь, что ли? Обкарнали, как барана.
Тут только Миши заметил, какая смешная прическа у учителя, очевидно только что побывавшего у парикмахера. Миши тоже стал душить неудержимый смех. Он закрыл рот рукой, а когда все сели, спрятался за партой, не в силах сдержать хлынувшие от смеха слезы. Преподаватель тоже не понял, над чем смеются ребята; но, когда привычным движением провел рукой по голове, последовал новый взрыв смеха. Тут и он наконец догадался, в чем дело. Бедняга покраснел и тоже рассмеялся.
– Понимаю: это вы над моей прической. Не удивляйтесь, что я подстригся. Вообще-то я люблю длинные волосы, совсем длинные, но попробуй я ходить с такой прической, в Дебрецене смотрели бы на меня как на белую ворону! Вот я и тяну со стрижкой, пока не обрасту, как дикарь. А сегодня мне особенно не повезло: ветром унесло шляпу…
Ученики снова дружно расхохотались.
– Тогда я попытался ее догнать. Но ветер растрепал волосы и мешал мне. Пришлось зайти к первому же парикмахеру и постричься, а тот видите, что сделал. Я хотел сказать ему, что, мол, не надо так коротко, да вы ведь знаете: во время работы нельзя ничего говорить мастеру, а то он, чего доброго, рассердится и голов отстрижет, не так ли?
Совершенно невообразимый хохот раздался в ответ на этот вопрос.
– Теперь ничего не поделаешь, придется с такой головой ходить, пока не отрастут волосы… Что ж, каждый кланяется той головой, какая у него есть, и носит прическу, какую ему сделал парикмахер… Разве не так?
Стены класса, казалось, задрожали от хохота. Урок пропал, как ни старался навести порядок не на шутку рассердившийся преподаватель.
– Ради бога, перестаньте смеяться, иначе я всем поставлю по единице!
Ребята снова расхохотались, потому что здесь единицу не ставили: худшей оценкой считалась двойка; учитель, который преподавал также и в женской гимназии, очевидно забыв об этом, прибегнул к угрозе, рассчитанной только на девочек.
В этот день Миши, конечно, не много почерпнул в школе, зато вырос в собственных глазах: ведь он получил посылку! Сердце его переполнялось гордостью от этого сознания. Еще никогда после занятий не было у него такого бодрого, приподнятого настроения. Открыв дверь в свою комнату, Миши увидел, что все стоят вокруг стола и что-то жуют. Что именно они едят, он еще не знал, но сердце у него заныло, почуяв беду. Конечно же, они открыли посылку и теперь поедали то, что в ней было.
Появление Миши вызвало взрыв смеха. Вслед за Миши вошел старший по комнате.
– Кто раскрыл посылку? – нахмурившись, спросил он.
Никто не сознавался. Все утверждали, что, когда они пришли, посылка была вскрыта и гостинцы разложены на столе – вот они и решили, что Миши надумал их угощать… А теперь оказывается, что это не так. Миши вовсе не вскрывал ее… Лучше бы он спрятал свою посылку!
Возражать Миши постеснялся, он только боялся, не было ли в посылке того, чего не следовало никому показывать. Прежде всего он стал разыскивать письмо.
– Да вот оно, – крикнул Андраши, лучший ученик второго «А». Он, Бесермени м еще один мальчик из двадцать первой комнаты, Марци, по прозвищу Тыква, пришли сюда раньше других и вскрыли посылку Миши.
В письмо, оказывается, были завернуты лепешки, потому что отправка писем в посылках запрещалась. Схватив письмо, Миши отошел к окну и, жуя лепешку, пробежал его.
– А где же мазь? – спросил он, оторвавшись от письма.
– Какая мазь?
– Мама пишет, что сделала мне мазь для рук. Ею можно и сапоги мазать, чтобы не промокали… Смотрите самим: здесь написано!
– Ма-а-а-азь! – бледнея, пробормотал Бесермени. Так это была мазь?
– А что ж, по-твоему?
– Ха-ха! А вы съели ее с хлебом! Вот здорово!
– Кто съел? Это ты слопал ее! – вспыхнув, крикнул Андраши.
– Сам сожрал, а теперь хочет на нас свалить! – заволновался и Марци Тыква.
– А ты, скажешь, не ел? Все норовил потолще намазать…
– А то ел, что ли? Мне ничего не досталось, ты кричал, что тебе самому мало. Жадюга, нахал, подлец, мерзавец! –орал побагровевший Марци.
– Тихо! Не орите! – одернул его старший по комнате.
– А чего он? Один я, что ли? Он тоже ел!
Остальные ребята, непричастные к истории с посылкой, сначала молчали, ошеломленные, а потом разразились веселым смехом.
– А я думал, что это масло!
– Как хорошо, что мне не досталось! Говорил же я что оно затхлое!.. Ужасно пахло! – шумел Андраши.
– И правда пахло!
– А вы все-таки его слопали!
– Малость пахло, но есть можно было.
– Можно? Да ты знаешь, что там намешано?
– Что теперь с нами будет?
– Может стошнить.
Начались пререкания и насмешки. Потешались главным образом над Бесермени – он съел больше всех, старясь, чтобы ничего не досталось Миши.
Пустой ящик Миши спрятал в свой сундучок.
Весь вечер говорили только о мази, которую съел Бесермени и Марци Тыква.
Они сбегали в лавку и вскладчину купили палинки чтобы отбить во рту привкус мази.
Бесермени все мрачнел и мрачнел, свирепея прямо на глазах; наконец не выдержал и заорал на всю комноту:
– У меня украли нож! – Кто украл?
– Он лежал на столе, все ели им! Откуда мне знать кто его прикарманил!
– Заткнись ты! – Отдайте ножик! – Сначала отдай чужую мазь!
О чем бы ни заговорили, разговор в конце концов сводился к мази.
Даже богословы и те вечером в столовой узнали, что какой-то гимназист получил из дому посылку, а его соседи по комнате прежде всего сожрали находившийся в ней сапожный крем.
Старший по комнате не мог примириться с таким позором и объявил, что отказывается от своих обязанностей и вообще уйдет из этой комнаты.
Спать улеглись поздно. Все уже задремали, когда вдруг раздался голос Надя. Он учился тоже в восьмом классе, только ростом был пониже старшего по комнате. Всегда необычайно серьезный, иногда он шутил, и весьма удачно.
– Что-то урчит… Это, наверное, у кого-нибудь в животе…
Бесермени уже спокойно посапъгвал в своей кровати. Хохот, вызванный репликой Надя, разбудил его. Он вскочил, свернул из одеяла здоровенный жгут и начал лупить им кого попало.
– Жулики, воры! – кричал он. – Украли чужой ножик… Да разве это посылка?! Такие только нищим посылают! Ничего хорошего в ней не было. Погодите, мне пришлют в посылке целого гуся! Вот увидите!
– Да и эта ничего: мазь-то вкусную прислали.
Далеко за полночь то утихал, то вдруг снова подымался веселый шум вокруг злосчастной мази.
На другой день, уже вся коллегия знала о случае с посылкой. Бесермени бесился, как затравленный бык. Про двух его сообщников даже не упоминали. Это обычная история: людям нужен козел отпущения, тогда остальные остаются в тени и незаметно исчезают, а гнев, насмешки, все беды обрушиваются на одного человека.
Содержимое посылки имело какой-то особенный запах хлеба, того хлеба, что приносил Миши отец откуда-нибудь издалека, вернувшись с работы. Вынимая его из торбы, он уверял, что это гостинец от зайчика: большей радости, наверное, не мог бы доставить своему сыну ни один отец во всем мире.
Когда смех в комнате утих, мысли мальчика вернулись к родителям. Письмо матери он перечитал внимательно в ботаническом саду, где обычно было мало народа. Забравшись в самую чащобу, он читал его, даже не пытаясь сдерживать слезы, и, наплакавшись вволю собрался возвращаться в коллегию – скоро начало занятий, – как вдруг остановился словно вкопанный.
В цветнике работал молодой парень. На голове у него красовалась – Миши сразу же узнал ее – его шляпа. Конечно же, это она: и торчащая набок кисточка из щетины, и тоненький шнурок вместо ленты, да и этот зеленый цвет – все точно как у его шляпы.
Долго рассматривал он свою собственность, но так и не решился заговорить с парнем. Миши стоял в своей драной соломке, а его добротная суконная шляпа был; хоть и близко, да на чужой голове; однако как она испачкана и помята – будто и не его!.. «А вдруг она и в самом деле чужая?» – подумал Миши и так оробел, что теперь ни за что на свете не посмел бы попросить эту шляпу.
Миши услышал, как во дворе коллегии позвонили, и стремглав бросился туда, словно за ним гнались; остаток дня он был таким печальным и подавленным, будто считал свою жизнь вконец испорченной. Но поделиться своим горем он ни с кем, конечно, не посмел: стыдно признаться кому, бы то ни было, что ты такой растяпа. И потом – кому хочется, чтобы над ним смеялись?.. А ребята непременно подняли бы его на смех… Ведь осмеяли же Бесермени, когда тот потерял свой ножик. Но куда же девался этот ножик?
Когда вечером после уроков Миши поднялся к себе в комнату, школьный сторож растапливал круглую железную печку. Вокруг нее обычно рассаживались ученики в ожидании ужина. Здесь же гимназисты старших классов принимали своих гостей. К старшему по комнате, господину Лисняи, часто приходили восьмиклассники: господа Панцел и Харанги; последний писал стихи, и некоторые из них были напечатаны в дебреценских газетах. Сейчас друзья сидели около печки и беседовали. Харанги рассказывал о полковнике Шимони. Этот гусар, смельчак из смельчаков, однажды, еще мальчишкой, вместе с товарищами залез на колокольню ловить воробьев и вдруг увидел снаружи в широкой трещине воронье гнездо. Ребята подставили доску, он добрался по ней до гнезда и, стоя на цыпочках, собрал всех птенцов себе за пазуху. Ребята спросили, даст ли он им по птенчику. «Не дам!» – ответил Шимони. «Тогда мы отпустим доску!» – пригрозили ребята. «Все равно не дам!» Разозленные мальчишки отпустили доску. Шимони грохнулся с колокольни вниз, но не разбился. Вскочив на ноги, он показал им фигу: «Нате-ка: выкусите!» – и удрал.
Рассказ ужасно понравился Миши: вот это отвага! Занятый мыслями о смелом полковнике, он наводил порядок в своем сундучке, уложил в него только что полученное белье, вытряхнул крошки из ящика от посылки, и вдруг в руках у него оказался нож Бесермени! Миши так и замер над ящиком в своем темном углу, остальные сидели у печки.
У Миши перехватило дух. Он чуть не закричал: «Ножик нашелся!» – но испугался, что Бесермени тотчас подымет крик: «Ты его припрятал, хотел украсть! Почему же он оказался именно у тебя в ящике?..» Поэтому Миши промолчал, отложил нож в сторонку и продолжал в темноте укладывать вещи. Иногда он нащупывал нож рукой. Это был превосходный ножичек с блестящим, как зеркало, отшлифованным лезвием и с хорошенькой перламутровой ручкой в виде рыбки, у которой были видны даже глаза. Миши подумал: Бесермени и другие съели все домашние гостинцы и почти ничего не оставили ему, и подручный садовника гуляет теперь в его шляпе, тогда с какой стати отдавать ножик Бесермени?
Не лучше ли отвезти его домой и показать братишке. Вот удивятся, когда увидят, какой замечательный нож приобрел Миши в Дебрецене!



PublisherDetgiz, Moscow
Source of the quotationp. 38-47.

minimap