Móricz Zsigmond: Жигмонд Мориц - Родственники (Rokonok in Russian)

Portre of Móricz Zsigmond

Rokonok (Hungarian)

– Kérlek alázattal, nem kaphatnám meg a hídpályázati terveket néhány órára? Előzetesen tanulmányoznom kellene a dolgot, hogy ne legyek készületlen.
– Kérlek, ezeket meg fogod kapni, mihelyt le lesz zárva a pályázat. Én természetesen egyáltalán nem tudok beleszólni, csak neked kell ebben szakvéleményt mondani.
– Éppen azért kérlek, éppen azért. Nekem a jövő napokban rendkívül nagy elfoglaltságom lesz, s szeretném előre munkába venni.
– Én azt hiszem, ezt a szabályok tiltják.
– Milyen szabályok? – kiáltott a főmérnök, s azzal kirobbant. – Csak nem képzeled, hogy nekem érdekem fűződik hozzá, hogy a pályázat lezárása előtt betekintsek az ajánlatokba. Nekem mindegy, felőlem csinálhatjátok, amit akartok.
Nagy haraggal vette a kalapját s elment.
Ő ezen a felinduláson ütődött meg. Addig nem is gondolt semmiféle illegitim dologra, de most elkezdett tűnődni, hogy valóban nincs-e valami érdeke a főmérnöknek abban, hogy éppen a pályázati határidő letelte előtt lássa a benyújtott pályaműveket.
A főmérnök már csak tüntetett a dühével, elég nyugodtan ment el, mert a legfontosabb adatokat már kijegyezte, de szerette volna a statikai számításokat is kiíratni, hogy a Holub és Társa céget informálhassa.
A főügyész fogta az egész paksamétát s bezárta az álló nagy iratszekrénybe. Aztán behívatta a titkárt, Péterfi doktort, és a Sertéstenyésztő aktáit kérte.
A Sertéstenyésztő 1925-ben alakult másfélmillió korona alaptőkével. Mikor a pengőszámítás jött, ez százhúszezer pengőnek felelt meg, de akkorra el is tűnt az egész alap. Kaiser növelte meg a koncepciót, s az alaptőkét fölemelték négyszázezer pengőre. Tavaly még egyszer fölvizezték a részvényeket hétszázezer pengőig.
– Mért mondták nekem, hogy másfélmillió befektetett alaptőke?
– Ez az ellenzék szava. Nem mondják ki, hogy korona.
– Úgy.
– És tényleg, csak az első másfélmillió koronát fizették be teljesen. Különben ma már a veszteségmérleg meg is haladja a másfélmillió pengőt.
– Úgy, értem.
– Számlák. Az építésznek még mindig óriási követelése van. Vásárlások. Kukorica- és sertéstartozás. Befektetések. Gőzekék.
– Hogy történik az, hogy még ma sincs átírva a Sertéstenyésztőre a földterület.
– A belügyminiszter még ma se hagyta jóvá a közgyűlési határozatot.
– Úgy.
Ez mind megint új dolog volt neki. Csak most kezdte egy kicsit megérteni a dolgot.
– Hogy gyűltek így fel az adósságok?
– A vezetőség hamar eljutott arra a pontra, hogy a tőkéje kimerült. De a dolog természete szerint kénytelenek voltak egyre tovább terjeszkedni és fejleszteni az üzemet. Közben volt egy-két sertésvész. Az oltások, az egészségügyi berendezkedés roppant összegbe került. S lyukat lyukkal tömtek be. Az öreg Szentkálnay mindenre azt mondta, „itt vagyok én”. Aláírt. Váltókat. Számlákat. Elég könnyelműen csinálta. Arra jött a kukorica áremelkedése. S kész az egész.
Már memorandumszerűen volt összeállítva a Sertéstenyésztő története, könnyű volt átmenni rajta.
Mikor derekán voltak az iratnak, a polgármester titkára jött, hogy a méltóságos úr kéreti a főügyész urat.
– Azonnal ment.
– Á szervusz, szervusz, pajtikám – mondta a polgármester, s felállott és elébe jött.
Leültek a fotelekbe, s az öregúr megveregette a térdeit.
– Hát hallom, hallom, hogy egészen jó úton haladunk, igaz? Hát tetszik a Sertéstenyésztő?
– Kérlek alássan, méltóságos uram – mondta komolyan –, még nem vagyok egészen tisztában a dologgal, de az az érzésem, hogy a város nagyon jó üzletet csinálhat még vele.
– Nahát csak beszélj, kedves, beszélj.
Erre ő azt mondta el, amit tegnap Kardics bácsitól hallott. Óvakodott arról beszélni, amit ma megtudott. A polgármester nagy figyelemmel hallgatta s csak az volt a kényelmetlen, hogy a szeme állandóan bele volt fúródva, annyira, hogy kicsit bele is zavarodott, s mikor azt kellett volna kifejtenie, hogy a régi részvénytulajdonosok az ő véleménye szerint mennyire felelősek, elhallgatott.
– Meg kell csinálni – mondta a polgármester. – Hallom, Martiny doktorral is tárgyaltál, pajtikám.
– Na, neki nem mondtam el a lényeget, illetve csak a lényeget, annyit, amit neki hallania lehet. Nagyon óvatos voltam.
– Igen, igen – mondta a polgármester. – Meg kell az ellenzékkel beszélni.
– S amit neki mondtam, úgy vettem észre, hogy meg is nyerte a tetszését. Voltaképpen ő ugyanazt mondta. Meg kell menteni a város számára az egész üzemet, s városi kezelésben folytatni. Meg vagyok győződve, hogy ez lesz az első ügy, ami ellen semmi ellenzéknek nincs ellenkező véleményre jogosultsága.
– Ó, az ellenzék – legyintett finoman a polgármester. – Az ellenzék az szükséges. Ha nincs ellenzék, senki sem hiszi el, hogy jó az ügy.
És hangosan nevetett.
– Ha már az ellenzéknek is tetszik, megette a macska.
Tétován hallgatott, s szerette volna tudni a polgármester igazi véleményét.
De a polgármester egy adomát mondott el Deák Ferencről. Még az ő fiatalkorában történt, mert ő még ismerte Deák Ferencet, igaz, nem nagyon, mert már öreg volt s beteg, és nem szokott már beleszólni a dolgokba. De akkor történt, hogy egy képviselőválasztás miatt deputációval keresték fel az Angol Királynőben – pajtikám, az a nagy ember úgy lakott, mint egy igazi szobaúr. A folyosón kellett várakoznunk, míg bemehettünk hozzá. Végre elment tőle Lónyay Menyhért, s mi bementünk. Persze abban az időben mi voltunk az ellenzék. Mindenki ellenzék fiatalkorában, aki még negyvenéves korán túl is ellenzék, az nem is lesz ember soha. De aki harmincéves kora előtt nem volt ellenzék, abból sem lesz ember soha. Tisza Kálmán is ellenzék volt harmincnyolc éves koráig… Hát bemegyünk az öregúrhoz. Ott ült a nagy székében, s fel sem állott. Úgy állottunk előtte, mint az iskolásgyerekek. Meghallgatta a szónoklatunkat, s azt mondta: csak röviden, fiam, mert az élet rövid, mint a gatyamadzag. Az is mindig akkor szakad be a korcba, mikor nem kéne…
Nagyon nevetett s olyan furcsa volt, egész elfeledkezett mellette az ember arról, hogy ma is élet folyik, egy régi világ derengett fel.
– Akkor mondta azt is, hogy aki húszéves koráig nem volt szép, harmincig nem volt okos, negyvenig nem lett gazdag, abból már nem lesz soha semmi. Te hány éves vagy, pajtikám?
– Negyvenöt.
– Legszebb idő. Mondd csak, mért nem adod oda ennek a szegény inzsellérnek azokat a dolgokat, amiket kér?
A főügyész megrezzent.
– Méltóságos uram, pályázatot nem szabad kiadni addig az illetékes mérnöknek, míg a pályázat le nincs zárva.
– Persze, persze, hát csak add oda; neki a jövő héten rettenetes sok dolga lesz. Én vállalom a felelősséget és többet meg ne halljam azt a méltóságos urat, már megmondtam neked, hogy kedves öcsém vagy, s bátyád vagyok, vagy megtagadsz, pajtikám?
– De… édes jó bátyám.
– Aztán majd beszélünk erről a Sertéstenyésztőről, nagyon szép, amiket mondtál, s csak az a feleletem, hogy meg kell csinálni. De a Martiny doktor csak legyen ellenzék, nagyon kell nekünk az a kis ellenzéki terror, ők kényszerítenek rá, hogy megcsináljuk a dolgokat. Ha nincs ellenzék, akkor meghal minden. Az ellenzéket meg kell becsülni… Ezt is Deák Ferenc mondta… Hát honnan barátkozol te ezzel a derék Martiny doktorral?
– Rokonom.
– Rokonod? – kiáltott fel a polgármester.
Felkiáltásában olyan őszinte meglepetés volt, mintha azt hallotta volna, hogy dr. Martinyt kinevezték főispánnak.
– Rokonod? – tette hozzá. – Hogy lehet az?
A főügyész elmosolyodott.
– Hát az ő nagyanyja, meg az én nagyanyám két öregasszony volt.
De a polgármester e pillanatban nem volt hajlandó a tréfára.
Mereven és kissé gyanakvóan nézett; úgyhogy kénytelen volt magyarázatba bocsátkozni.
– Nagyapám, Kopjáss István, szintén István, apám is István volt, feleséget Gömör megyéből hozott, Malatinszky Évát, aki a podolini Malatinszkyak közül való volt. S Martiny doktornak a nagyanyja szintén podolini Malatinszky-lány volt. Innen a rokonság. Nagyon távoli, ha akarom igen, ha akarom nem, ahogy parancsolod, bátyám.
– Hm, hm – ühmgetett a polgármester –, fatális, fatális.
– Innen van – mondja Martiny doktor –, hogy eddig még az egész városban semmiféle rokoni kapcsolatot senkivel nem sikerült neki megállapítani, hogy apai-anyai ágon felvidéki – gondolom, azért is volt ilyen kitartóan s annyi időn keresztül az ellenzék vezetőembere. Nem volt semmi kockáztatnivalója.
– Na látod, na látod – mondta a polgármester a szakállát vakargatva. – Gyere csak vissza, s üljünk le egy kicsit ennél a kérdésnél. Nem lényegtelen, nem lényegtelen… És mit akar az az ember… evvel a rokonsággal… Mit akar?… Mit akar elérni? Mit mond?
A főügyész megzavarodott. Mialatt leült, megvillant benne, hogy ezek az urak a rokonság kérdését valósággal úgy fogják fel, mint a bejelentett jogcímet arra, hogy részt vehessenek a panamákban. 



PublisherRokonok, p. 210-214., Móra Könyvkiadó
Source of the quotation

Жигмонд Мориц - Родственники (Russian)

- Покорнейше прошу тебя, - oбратился он к Пищте, - не сможешь ли ты дать мне на несколько часов конкурсные проекты моста? Я хотел бы лредварительно изучить их, чтобы потом не оказаться неподготовленным.
- Пожалуйста, ты получишь их сразу же по окончании конкурса. Я-то в этом, конечно, профан, а тебе, как специалисту, придется дать свое заключение.
- Как раз поэтому-то я и прошу. Именно поэтому. На днях я буду очень занят, и мне хотелось бы как можно скорее ознакомиться с проектами.
- Насколько мне известно, это запрещено существующими лравилами.
- Какими правилами? - воскликнул главный инженер, и тут же его сразу прорвало. - Уж не думаешь ли ты, что я из личных побуждений стремлюсь заглянуть в эти предложения до окончания конкурса? В конце концов делайте что хотите, мне безразлично.
Вне себя от гнева, он схватил шляпу и вышел.
Пиште вспышка инженера показалась весьма странной. До сух пор ему в голову не приходило, что и тут могут существовать какие-то незаконные делишки. Но сейчас он призадумался, так ли уж важно главному инженеру до истечения срока конкурса ознакомиться с представленными проектами.
Главный инженер притворился, что разгневан. На самом деле он ушел вполне спокойный, успев выписать все важнейшие данные. Ему только хотелось еще сделать выписки статистических расчетов, тогда он сумел бы представить фирме Холуб и К° исчерпывающу информацию.
Обер-прокурор забрал всю кипу бумаг и запер ее в большой шкаф для документов, затем позвал секретаря, доктора Петерфи, и попросил принести дела свиноводческой фермы.
Свиноводческая ферма была организована в тысяча девятьсот двадцать пятом году, с основным капиталом в полтора миллиона крон. После введения денежного исчисления на пенгё эта сумма соответствовала ста двадцати тысячам пенгё, но к тому времени все фонды уже успели улетучиться. Кайзер расширил первоначальный замысел, и основной капитал был повышен до четырехсот тысяч пенгё. В прошлом году акции еще разок разбавили, довели их количество до общей суммы в семьсот тысяч пенгё.
- Почему мне говорили, цто внесенный капитал составляет полтора миллиона?
- Это глас оппозиции. Они умалчивают, что речь идет о кронах.
- Понятно.
- В действительности были уплачены полностью лишь эти первые полтора миллиона крон. Между прочим, в данный момент сальдо убытков уже превышает их.
- Так, понятно.
- Сюда входят счета, огромные претензии, и по сей день предъявляемые строителям, закупки, задолженность за кукурузу и свиней, капиталовложения, паровые плуги.
- Чем объяснить тот факт, что до сих пор земельный участок не переписан на свиноводческую ферму?
- Министр внутренних дел и поныне еще не утвердил постановления, принятого на пленуме муниципалитета.
- Так.
Все эти подробности оказались опять совершеннейшей новостью для Пишты. Только сейчас начал он кое в чем немного разбираться.
- А каким образом накопилось столько долгов?
- Руководство свиноводческой фермы вскоре докатилось по точки - весь капитал был исчерпан. Но сама природа вещей вынуждала их расширять и развивать свое предприятие. За это время несколько раз произошел падеж свиней. Прививки, санитарное оборудование обошлись в громадную сумму. Дыру затыкали дырой. Старый Сенткалнаи всякий раз говорил: «Я к вашим услугам», и подписывал векселя и счета. Производил он эту операцию весьма легкомысленно. Затем поднялись цены на кукурузу. И вот наступил крах.
Исторсня свиноводческой фермы, уже составленная в форме докладной записки, давала возможность легко в ней разобраться.
Пишта и Петерфи как раз кончали разбор одного документа, когда вошел секретарь бургомистра и доложил, что его высоблагородие просит к себе господина обер-прокурора.
Пишта тут же пошел.
- Сервус, дружок, сервус, - встретил его бургомистр и, поднявшись, поспешил ему навстречу.
Они уселись в креслах, старик похлопал Пишту по коленке.
- Слышал, слышал! Ты, говорят, идешь по правильному пути. Не так ли? Ну, как нравится тебе дело со свиноводческой фермой?
- Видите ли, ваше высокоблагородие, - серьезно ответил Пишта, - мне оно пока не совсем ясно, но я чувствую, что магистрат сможет еще сделать неплохую коммерцию с этой фермой.
- Ну-ка, рассказывай, милый, рассказывай.
Пишта рассказал все, что услышал вчера от дядюшки Кардича. О том, что ему стало известно сегодня, он говорить остерегался. Бургомистр с большим вниманием слушал Пишту, который испытывал неприятное чувство оттого, что собеседник не сводил с него глаз. Это приводило Пишту в некоторое замешательство. Поэтому, когда надлежало сообщить, сколь ответственны, по мнению Пишты, старые владельцы акций, он умолк.
- Надо довести дело до конца, - сказал бургомистр. - Я слышал, дружок, что ты совещался даже с доктором Мартини.
- Но я не вводил его в суть дела, сообщил лишь столько, сколько ему положено об этом знать. Я был очень осторожен.
- Верно, верно, - проговорил бургомистр. - С оппозицией побеседовать нужно.
- И то, что я рассказал, ему, как мне показалось, понравилось. Собственно он высказался в том хге духе. Необходимо спасти предприятие для города и, передав в ведение магистрата, пустить его в ход. Я убежден, что это явится первым мероприятием, против которого не выступит никакая оппозиция.
- О, оппозиция! - слегка махнул рукой бургомистр. - Оппозиция нужна. Без нее никто и не поверит, что дело стоящее. – И он громко рассмеялся. - Раз уж и оппозиции это дело по душе, то все пропало.
Преисполненный сомнений, Пишта молчал. Ему бы очень хотелось знать подлинное мнение бургомистра.
Но тут старик принялся рассказывать притчу о Ференце Деаке. Дело происходило еще в годы юности бургомистра, когда он сам был знаком с Деаком. Правда, знакомство не было близким, так как Деак стал уже дряхлым и немощным и больше не вмешивался в государственные дела. Но однажды случилось, что в связи с депутатскими выборами в парламент проживавшево тогда в гостинице «Английская королева» Деака посетила делегация...
- Эх, братец ты мой! Этот великий человек жил там обыкновенным постояльцем. Прежде, чем нам разрешили к нему войти, мы долго ждали в коридоре. Но вот, наконец, вышел от него Меньхерт Лоняи 2, и мы j вошли. Конечно, мы в те времена были представителями оппозиции. В молодости каждый состоит приверженчем оппозиции, но кто и в сорок лет продолжает оставаться в ее рядах - никогда не станет человеком, равно как и тот, кто не был ее сторонником до тридцати. Сам Кальман Тисса состоял в оппозиции до тридцати восьми лет... Так вот, зашли мы к старику. Сидел он в своем большом кресле и даже не встал нам навстречу. Мы стояли перед ним, как школьники. Выслушав нашего оратора, он сказал: «Только покороче, сынок, ведь жизнь коротка, как тесемка от кальсон. Она тоже обрывается как раз в тот момент, когда не нужно».
Бургомистр громко засмеялся, и Пиште казалось очень странным, что, сидя вот так, рядом с ним, совершенно забываешь о том, что и сегодня течет жизнь. В его сознании возникали картины былого.
- Еще сказал нам тогда Деак, что если человек до двадцати лет не был красив, до тридцати не поумнел, до сорока не разбогател, и.з него никогда не получится толку. Тебе сколько лет, дружок?
- Сорок пять.
- Самая лучшая пора. Скажи-ка мне, почему ты не дал этому бедняге инженеру того, что он у тебя просил?
Обер-прокурор вздрогнул.
- Ваше высокоблагородие, конкурсные работы нельзя выдавать инженеру ведомства до окончания конкурса.
- Конечно, конечно. Но ты все-таки дай. На будущей неделе ему предстоит уйма дел. Я беру ответственность на себя. И чтобы я больше не слышал этого «вашего высокоблагородия»! Я уж говорил тебе, что ты для меня милый племянничек, а я твой дядюшка. Или, может быть, ты, дружок, отказываешься от меня?
- Но, дорогой дядюшка...
- О свиноводческой ферме поговорим потом. Все, что ты мне здесь рассказал, чудесно, но одно я тебе скажу: дело нужно повести до конца. А доктор Мартини пусть остается в оппозиции, нам очень и очень нужна оппозиция с ее террором. Она заставит нас довести дело до конца. Если не будет оппозиции, все умрет. Оппозицией нужно дорожить... Это также слова Ференца Деака... Но как ты подружился с этим славным доктором Мартини?
- Он мой родственник.
- Родственник! - воскликнул бургомистр. - В его возгласе чувствовалось такое искреннее удивление, как если бы он услышал, что доктора Мартини назначили губернатором. - Родственник? - переспросил oн еще раз. - Как же это так?
Обер-прокурор улыбнулся.
- А так. И его и моя бабушка - обе были старушkи.
Но бургомистр в данный момент не был склонен к шуткам. Он пристально, с некоторым подозрением посмотрел на Пишту, и тому пришлось дать исчерпывающее объяснение.
- Моего дедушку Копьяша, как и моего отца, тоже звали Иштваном. Он привез себе жену из комитата Гёмёр, молодую Еву, родом из Малатинских, жителей Подолии. Бабушка доктора Мартини тоже происходила из семьи тамошних Малатинских. Отсюда и родство. Правда, очень дальнее: захочу - признаю, захочу - нет, как вам будет угодно, дядюшка.
- Гм, гм, - пробурчал бургомистр, - фатально, фатально!
- Доктор Мартини говорит, что ему до сих пор не удавалась установить хотя бы отдаленного родства с кемнибудь в городе. И по материнской и по отцовской линии он уроженец Bepxней Венгрии, и, я думаю, именно поэтому так долго и стойко был одним из ведущих деятелей оппозиции. Ему ведь нечем было рисковать.
- Ну вот видишь, вот видишь, - отозвался бургомистр, почесывая бородку. - Иди-ка сюда, присядь, паговорим немного об этом деле. Интересно, интересно... Так чего хочет этот человек... с родством? Чего он добивается?... Что он говорит?
Обер-прокурор смутился. Присаживаясь возле бургомистра, он подумал, что эти господа расценивают родство так, будто оно дает им законное право на совместное участие в аферах.



Source of the quotationХудожественная Литература, Москва

minimap